Ювелиръ. 1812 (СИ). Страница 21

Личные послания ложились сверху, деловые бумаги ждали своей очереди, а тревожные депеши без легкомысленных шелковых лент покоились особняком.

— Чай совсем остыл, ваше величество, — рискнула подать голос служанка Амели.

— Оставьте. Я позову, когда понадобитесь.

Девушка отступила. Лезвие маленького ножа взломало сургучную печать. Берлин молча глотает новые требования, прусские интенданты суетливо подсчитывают муку и овес, торопят подводы. Людей для вспомогательного корпуса и строевых лошадей отдают без жалоб. Из этих строк сквозила покорность животного с опущенными глазами. Пруссаки будут низко кланяться, расчищать дороги и гнать солдат на убой.

Где-то в середине письма мелькнула занятная деталь: на недавнем ужине в одном почтенном берлинском доме при малейшем упоминании России хозяин бледнел и судорожно сводил разговор к премьерам в опере. Направление будущего удара уже ни для кого не являлось секретом.

Следом пошли венские сводки. Здесь правила бал дипломатическая эквилибристика: взаимные обязательства, союзные договоренности, соблюдение приличий между дворами. Пробежав глазами абзац об Австрии, Жозефина невольно вспомнила Марию-Луизу. Молодая кровь Габсбургов обеспечила Бонапарту долгожданного наследника. Тем временем Меттерних плел изящные формулы, пытаясь скрестить собственную выгоду со страхом перед Парижем. Венцы маршировали рядом, но озирались по сторонам.

Взгляд зацепился за строчку о тридцатитысячном вспомогательном корпусе. Война превратилась в интендантскую цифирь. Раз уж Пруссию намертво связали договорами, а Австрию втянули в долю, в окружении императора больше не обсуждали саму кампанию, генералитет искал способ поудобнее устроиться при грядущем дележе.

Кожаная крышка футляра потянула к себе с непреодолимой силой.

Жозефина стянула перчатку с руки и выудила русскую работу на свет. Ковыряться в секретных замках сегодня не было нужды — текст Саламандры въелся в память.

Поймав косую тень от цветочной вазы, она довернула основание. Из золотых граней вынырнуло собственное отражение: овал, спокойная линия губ, застывшее достоинство женщины. Пожалуй, ювелир польстил ей, сделав это лицо более умиротворенным, чем-то, что сейчас пряталось за маской бывшей императрицы.

Поворот. Проступил профиль Бонапарта.

— Мерзавец, — едва слышно, сквозь зубы выдохнула Жозефина.

Каким-то непостижимым образом руки этого несносного русского, созданные творить такое искусство, нащупали ее боль. Попытка поймать ракурс, при котором оба профиля оказались бы рядом, проваливалась всякий раз.

Дорога к крыльцу заняла больше времени, чем обычно. Жозефина шла медленно, футляр оттягивал руку. Лицо обдувало мартовским ветром, от оранжерейных стекол несло зеленью.

Войдя в малую гостиную через боковую дверь, Жозефина жестом указала Амели на письменный стол.

— Распорядитесь, чтобы никто не смел входить без доклада.

— Слушаюсь, ваше величество.

Едва дверь затворилась, Жозефина откинула крышку футляра. Она поставила его на стол, нехотя рассматривая драгоценную вещь.

Устроившись в кресле, императрица обмакнула перо. На самом кончике нависла жирная черная капля. Пришлось раздраженно смахнуть ее о край чернильницы.

А ведь Коленкур обещал привезти из Петербурга перо работы Саламандры, самопишущее. Чтобы не возиться с этой чернильной грязью каждую минуту. Оно бы весьма украсило стол. Снова Саламандра.

Даже эта крошечная, сугубо бытовая деталь связывалась с проклятым ювелиром. Скрытые механизмы, двойные портреты, выстрелы краской и перо, способное писать без макания в чернильницу.

Занеся перо над девственно чистым листом, она остановилась. Умолять Наполеона «не ходите» бессмысленно — это вызовет вспышку раздражения.

«Друг мой, мне доносят вести из Вены и Берлина. Оставим политику Вашим министрам и маршалам. Заклинаю Вас лишь об одном: берегите себя и не презирайте расстояния».

Перо остановилось. Поймет намек? Должен.

«Один петербургский мастер недавно напомнил мне, что суть некоторых вещей открывается, когда смотришь на них сбоку. Простите мне эту нелепую женскую аллегорию. Я слишком хорошо помню те дни, когда Вы позволяли мне говорить с Вами о настоящей цене победы».

Отложив перо, Жозефина перечитала строки. Времена, когда можно было просто войти в кабинет и успокаивающе коснуться его рукава, ушли. Это письмо он, скорее всего, вскроет в перерыве между отчетом о фураже и докладом о перемещении корпусов. Узнает почерк, вспомнит сад в Мальмезоне, возможно, даже тепло улыбнется. А потом навалится свита со своими цифрами, маршрутами и сроками.

Жозефина снова глянула на золотой овал. Сейчас она видела Бонапарта.

Рука потянулась к подписи на письме императору, но отдернулась. Самопишущее перо ей все-таки не помешало бы. Даже в такие минуты приходилось думать о каждой проклятой капле на бумаге.

Жозефина осознавала свою беспомощность, но все равно продолжала писать. Больше всего на свете ее пугала мысль, что на пути в заснеженную русскую преисподнюю рядом с Ним окажутся только те, кто не убережет Его.

Глава 10

Конец марта в поместье не радовал погодой. Коварный наст мог легко выдержать тяжелый сапог, однако проваливался под колесом. Каждая разбитая колея испытывала на прочность наши машиныу.

Устроившись справа от Ивана во флагманской «Авроре», я придерживал на коленях развернутую карту участка. Еще до выезда пришлось дважды перетряхнуть кузов. тяжелый насос стянули со станиной, пустые баллоны плотно загнали в деревянные гнезда, щедро проложив щели толстым войлоком.

Иван вел машину малым ходом. С пробитыми легкими в пехотном строю ему делать нечего, тем не менее за рулем и рычагами этот парень стоил трех здоровых молодцов. Чувствуя мокрую корку под передним колесом, он заранее сбрасывал тягу, позволяя тяжелой тележке перевалиться через препятствие без рывка.

Вторая «Аврора» тащила водителя, механика и двоих стрелков. Сегодняшний выход служил обкаткой для скрытной переброски. Выдвигаемся на две позиции по краям участка, глушим движки, дальше — ножками и в полной тишине. При удачном раскладе такая тройка выйдет в глубокий тыл француза, перережет почтовый тракт или сядет у переправы, испарившись до подхода врагов.

Толстой заранее ткнул ручкой в карту — нужный квадрат находился прямо за перелеском, теперь предстояло свернуть с просеки, спрятать технику в лесу и не наследить.

Поймав взглядом срез нижнего сучка на старой сосне и брошенный у корней кусок бересты белой изнанкой наружу, я вскинул руку с зажатой в ней тростью, подавая знак задней машине.

— Через тридцать саженей бери вправо, под ельник, — скомандовал я. — За поворотом ход самый малый.

Иван аккуратно завел переднее колесо на сухой бугор между корнями, затем протянул заднее ровно по колее. Кузов тряхнуло. Опираясь о трость, я оглянулся на насос, вроде все в порядке.

Жесткие ветки царапали кожаный верх. Дотянув до огромного темного ствола, Иван остановился, еловые лапы отрезали машину от просеки.

— Приехали. Глуши.

Ваня выключил двигатель. Я толкнул дверцу. Сперва нащупал сапогом наст, перенес вес и только потом вылез. Под подошвой чавкнула вода, но чуть дальше, под раскидистыми елями, земля оказалась суше.

Водитель второй машины, остановившись чуть левее, попытался сунуться глубже в чащу. Я резко опустил ладонь вниз, тормозя его порыв.

— Выходим след в след, — бросил я вполголоса. — Сеть тянем сперва на головную.

Народ взялся за дело без лишнего трепа. Иван вместе со вторым водителем подхватили передний край маскировочной сети, обычная сеть с грязно-зелеными кусками ткани. Стрелки потянули середину. К лапнику мы заранее пришили темные шнуры.

Первый край задрали слишком высоко — со стороны просеки отчетливо темнела линия борта. Подойдя ближе, я стянул рукавицу и перевесил ветви пониже.