Дракон и диковинка для драконёнка (СИ). Страница 22

Драконёнок лежит под одеялом, смотрит на неё и слегка улыбается. Слушает внимательно. Да, ему нравится история.

Злость вплёскивается в кровь словно яд. Элина правда любит Тиберия. И он тянется к ней. С ней единственной он такой радостный. Я едва не уничтожил это. А я запрещал им видеться.

Я стою и не двигаюсь. Смотрю на них.

Элина переворачивает страницу, продолжает читать. Не замечает меня, хотя, скорее, делает вид, что не замечает.

Я не вмешиваюсь. Просто стою, слушаю и жду, когда она дочитает до точки.

Проходит минут пятнадцать. Тиберий давно заметил меня, начал ёрзать. Элина совершенно невозмутимо дочитывает и останавливается. Прикрывает книгу, держа пальцем место между страниц.

— Лорд Харлан… — тихо говорит Тиберий, видимо, ожидая, что я сейчас отчитаю их за нарушение.

Я не буду этого делать.

— Всё хорошо, Тиберий, — говорю мягко. — Тебе лучше?

Он кивает.

— Я пришёл поговорить с леди Элиной, — добавляю я, смотрю на неё.

Она поворачивается ко мне, смотрит холодно, будто не узнаёт.

— Леди Элина, — говорю против воли глухо, — позвольте проводить вас в ваши покои.

Внутри стыд мешается с чувством вины. Злость на себя никуда не уходит.

— Хорошо, лорд Харлан, — отвечает она и медленно поднимается.

Аш её дери! Ну сказано же было, лежать! По ней видно, что на каждом шагу она испытывает боль. Держит лицо, но чуть морщится всё равно. Она выходит из покоев Тиберия мимо меня, в дверях останавливается, поворачивается к нему.

— Встретимся за обедом, Ти, — говорит ему ласково. Совсем не так, как ответила мне.

— Конечно, Элина! — радостно воскликивает драконёнок.

Мы идём по коридору, и я на каждом шагу хочу поднять Элину на руки и донести до её покоев, но знаю, что сейчас нельзя. Это будет очередной акт насилия над её волей, а не помощь.

Я открываю Элине дверь в её покои, она заходит и тяжело опускается на кровать.

— Лягте, леди Элина, — говорю, подходя к ней. — Вы еле сидите.

В этот момент в комнату заходит Шека.

— Горячий отвар для леди Элины, — велю ей.

Поворачиваюсь к Элине. Она уже легла и даже укрылась одеялом.

— Нам нужно поговорить, — произношу я. Моя тень ложится поперёк кровати.

Она упирает в меня взгляд «и чего ты привязался?».

— Вам надо, лорд Харлан, вы и говорите, — отвечает и демонстративно переводит взгляд на камин.

Я понимаю её гнев на меня. И холодность. Но я должен объясниться.

— Леди Элина, — начинаю тише, чем рассчитывал, — я был неправ.

Слова даются тяжело, словно я выдираю их из горла вместе с гордостью. Она не смотрит на меня. Шека входит, ставит на столик чашку с отваром и бесшумно выходит, закрывая за собой дверь. В комнате становится слишком тихо.

— Марианна призналась, — продолжаю я. — Обвал был её работой. И… утреннее происшествие тоже.

Элина даже не двигается, только пальцы чуть сильнее сжимают край одеяла.

— Она действовала не одна, — добавляю. — За ней стоит Академия Мыслителей. Их целью был Тиберий.

Я жду хоть какой-то реакции. Элина медленно переводит взгляд с огня в камине на меня.

Спокойный. Холодный.

— Я рада, что вы это выяснили, милорд, — произносит ровно.

Будто мы обсуждаем погоду. Во мне что-то взрывается.

— Я… — сжимаю зубы. — Я должен был увидеть это раньше. Вы защищали Тиберия, — говорю уже жёстче, потому что иначе не получается. — А я этого не увидел.

Она смотрит на меня несколько секунд. И в её взгляде нет ни тепла, ни облегчения. Только усталость.

— Нет, — произносит она тихо. — Вы видели. Но выбрали не верить.

Она говорит это ровно, без обвинения или упрёка, как констатацию.

— Вы видели, как он ко мне тянется. Видели, что он перестал срываться. Видели, что я не причиняю ему вреда, — продолжает она. — Но решили, что я опасна.

Я подхожу вплотную, опираюсь ладонью на изголовье кровати.

— Я отвечаю за его жизнь!.. — вырывается громче, чем следует, но Элина меня обрывает:

— Вы её чуть не угробили.

Тихо. Без крика. И от этого фраза бьёт сильнее любого удара.

Я застываю.

— Вы не защищаете Тиберия, лорд Харлан, — добавляет она, не повышая голоса. — Вы его уничтожаете.

В груди что-то холодно сжимается.

— Я принял решение, исходя из…

— Из страха, — спокойно заканчивает Элина. — И из привычки всё контролировать.

Она отворачивается, будто разговор ей наскучил. Меня это злит.

— Запрет снят, — резко говорю я. — Отныне вы можете видеться с Тиберием. Без ограничений.

Тишина. Я жду. Хотя бы малейшей реакции. Облегчения? Радости?

Элина кивает.

— Это разумное решение, милорд, — произносит ровно.

И всё. Ни улыбки. Ни благодарности. Ничего.

Во мне поднимается раздражение. Элина холодно смотрит мне в глаза, будто мы не целовались пару дней назад, будто не она должна стать моей женой.

— Но это ничего не меняет, — договаривает она тем же безэмоциональным тоном.

— Что именно? — спрашиваю я медленно.

Она не отводит взгляд.

— Я остаюсь в этом замке только ради Тиберия, — выговаривает как приговор. — — Не ради вас.

Тишина в комнате становится густой. Челюсть сжимается так, что хрустят зубы. Внутри поднимается что-то тяжёлое и злое. Но эта злость не на неё, а на себя.

— Понятно, — произношу глухо.

Элина больше ничего не говорит — ни упрёков, ни крика, ни попытки зацепиться, продолжить разговор. Она только что закрыла у меня перед носом дверь в свою душу.

Я стою ещё несколько секунд. Смотрю на неё. На бледное лицо. На упрямо сжатые губы. На то, как она отворачивается к огню, будто меня здесь уже нет.

Внутри копится ярость на собственную твердолобость.

Я не просто ошибся. Я потерял право быть рядом. Элина вытолкнула меня из своего круга.

Я прячу руки в карманы камзола, чтобы не показать дрожь. Я больше не могу, не должен здесь находиться. И как бы ни хотелось обнять ее, прижать к себе, сказать что-то ласковое, нельзя.

Я потерял это право.

К Ашу всё. Разворачиваюсь и выхожу. Дверь прикрываю со всей аккуратностью, которую могу найти. Потому что если дать волю эмоциям, сорву с петель к Ашевой бабушке.

Я не знаю, как, но я это исправлю.

32. Тело помнит боль

32. Тело помнит боль

Элина

С момента того разговора с Дэйнарином проходит несколько дней. Мне становится хуже. Тяжесть в груди будто только усиливается. Чувство, будто в тот день я ходила только потому что Тиберию нужна была моя помощь. После уже который день я почти всё время лежу. Поднимаюсь с кровати только дойти до туалета при помощи служанок.

Рёбра болят сильнее, чем после обрушения стены, словно я усугубила переломы своими приключениями. Но если бы кто-то спросил меня, готова ли я повторить это снова, я бы без сомнений согласилась. Потому что мне удалось спасти Тиберия. И неважно, чего для меня это стоило.

Тиберий приходит каждый день. Заходит тихо, робко, спрашивает:

— Элина, ты всё ещё болеешь?

Я киваю. Потому что это правда.

— Тогда я буду тихо, — говорит он.

Теперь, когда ему снова можно общаться со мной без ограничений, он сидит у меня в комнате почти всё свободное время — играет, рисует, разговаривает со мной. Рассказывает про драконов, которые воюют за облако.

Я смеюсь с ним. Аккуратно, чтобы не закашляться. И стараюсь держать лицо приветливым, не морщиться от боли, хотя каждое движение отдаётся острым спазмом во всём теле.

Иногда я читаю Тиберию, и он внимательно меня слушает.

— Спасибо, Элина! — говорит каждый раз, убегая от меня на занятия.

И в нём столько детской чистой радости, что трудно описать словами.

Дэйнарин тоже приходит каждый день. Но не поговорить, не постоять рядом, а по делу. Сам приносит мне еду. Ставит на тумбочку поднос. Остаётся, глядя на то, буду ли я есть. Аппетита у меня нет. Каждый раз от запаха еды в желудке поднимается муть.