Сорок третий 6 (СИ). Страница 8

Но войну со всем миром Баллария не выиграла бы.

Даже если собрать флот, поднять армию, развернуть мобилизацию, накрутить генералов, потребовать от газет патриотического пламени, а от народа — священного единения перед лицом внешней угрозы. Всё это хорошо смотрелось на плакатах и в речах молодых кретинов, ещё не успевших понять, что настоящая война начинается не с барабанов, а с вопроса: кто завтра привезёт топливо, зерно, медикаменты, запчасти и заплатит солдатам жалование?

Но даже не это стало главным.

Главное — Баллария не могла защитить свою торговую сеть.

Её богатство размазано по миру тонким слоем, и теперь весь этот слой можно было соскоблить чужими ножами. Шардал, Меорский союз, северные острова, банковские объединения, порты, и даже мелкие княжества, обычно продававшие свою принципиальность по сезонной скидке, вдруг получили возможность говорить с Балларией языком морали и закона. И все сразу вспомнили, как давно им не нравились балларийские проценты, балларийские условия поставок, балларийские агенты, балларийские советники и эта вечная балларийская улыбка человека, который уже знает, сколько ты ему должен.

Этрос провёл рукой по лицу.

Он не был дураком, и именно это сейчас и становилось самым неприятным.

Дурак мог бы обвинить всех. Шардал, Логриса, предателей, прессу, трусливых министров, жадных банкиров, излишне нервных союзников и, разумеется, собственную разведку, которая не сумела не попасться. Дурак мог бы потребовать арестов, бросить в газеты гневные речи, объявить трактатный надзор вмешательством во внутренние дела и попробовать поднять страну на великое сопротивление.

Но умный человек видел конец этой дороги.

Сначала рухнут биржи. За ними банки и торговые дома. Следом страховые дома и ссудные кассы. Потом начнётся лавина задержек поставок, срывы отгрузок и огромные штрафы. Потом промышленники придут не к министрам, а к наследному принцу, а генералы станут говорить о невозможности снабжения армии. За ними побегут дворяне, до сих пор верные, потому что верность давала доход и вспомнят о чести, ответственности и необходимости спасения государства. И в какой-то момент сын войдёт в этот кабинет не как сын, а как единственный человек, которому ещё готовы открыть кредитные линии.

Этрос посмотрел на портреты предков.

Они смотрели на него с той горделивой тупостью, которую художники почему-то любили выдавать за величие. Дед, расширивший флот. Прадед, построивший три островные базы. Отец, при котором Баллария окончательно стала торговой и промышленной державой, способной давить соседей не пушками, а контрактами. Никто из них не оставил инструкции на случай, если король окажется венценосным нарушителем доверия и получит надзирающего при дворе, как неблагонадёжный управляющий при чужом имении.

Он мог остаться. Формально.

Сидеть на троне, терпеть опеку, изображать, что королевская воля всё ещё имеет прежний вес, подписывать бумаги под взглядом трактатного наблюдателя, слушать, как послы говорят чуть менее почтительно, как министры спорят чуть смелее, как сын молчит чуть дольше, чем положено сыну перед отцом и медленно гнить.

А мог уйти.

Не в темницу конечно и не на плаху и не в монастырь, как иногда делали короли, внезапно открывшие в себе духовность после проигранной войны. Этрос не верил ни в монастырь, ни в покаяние, ни в пользу грубых простыней для государственных преступников. Нет, он мог уйти красиво.

Передать трон сыну, объявив, что делает это ради обновления Балларии, ради восстановления доверия, ради устранения личного препятствия между страной и трактатными державами, а самому удалиться на южное побережье, во дворец в Асторской бухте, где вечно тёплое море, белый камень, апельсиновые сады, мягкий климат, отличная кухня, хорошая охрана и достаточное расстояние от столицы, чтобы не слышать, как бывшие подчинённые называют тебя проблемой, решённой с достоинством.

Изгнание.

Комфортабельное, золотое, с видом на море, но изгнание.

Этрос усмехнулся.

В этой усмешке не было веселья. Только усталость человека, который всю жизнь покупал чужие грехи, а теперь наконец вынужден оценить собственную слабость.

В дверь постучали.

Не секретарь, не адъютант, а так как стучали люди, которым уже разрешили войти, но они всё ещё соблюдали форму, чтобы не выглядеть заговорщиками совсем уж откровенно.

— Войдите, — сказал король с усмешкой, понимая цену этой вежливости.

В кабинет вошли пятеро.

Первый министр Ордан Вейс, сухой человек с лицом нотариуса, хоронившего слишком много надежд. Министр финансов Сейран Готт, толстоватый, мягкий, почти добродушный с виду и потому особенно опасный, потому что за его мягкостью стояли банки, биржи, страховые дома и те люди, которые знали цену королевской власти до третьего знака после запятой. Военный министр маршал Хердан Тольг, старый, тяжёлый, с разбитым носом и глазами человека, который прекрасно понимал, сколько войск существует на бумаге, а сколько можно поднять завтра утром. Министр внешней торговли герцогиня Лирана Оск, безукоризненно одетая женщина с холодной красотой и голосом, которым можно было одновременно утешать вдову и закрывать международный контракт. Последним вошёл начальник Второго разведывательного управления Наргос Эйр, ныне бледный, осунувшийся и впервые на памяти Этроса похожий не на паука в центре сети, а на муху, внезапно понявшую, что сеть чужая.

Пятеро высших чиновников Балларии.

Не все государство, но достаточно, чтобы государство уже приняло решение и пришло сообщить королю, какую роль ему в этом решении оставили.

Этрос не предложил им сесть сразу.

Некоторое время он молча смотрел на каждого. Вейс выдержал взгляд спокойно. Готт опустил глаза на карту торговых путей и, кажется, поморщился. Тольг смотрел прямо, почти грубо, но без вызова. Герцогиня Оск казалась печальной и безупречной, как дорогой траурный венок а Эйр выглядел так, будто мечтал исчезнуть в стене.

— Ну что, господа и госпожа, — сказал Этрос. — Пришли спасать Балларию от короля?

Вейс чуть склонил голову.

— Мы пришли принять важное решение о сохранении государства, ваше величество.

— Какая удачная формулировка. Почти не пахнет предательством.

Маршал Тольг хрипло сказал:

— Предательство состоялось в Старых Горах. Здесь последствия.

Этрос медленно повернул к нему голову.

— Осторожнее, маршал.

— Я слишком стар, ваше величество, чтобы делать вид, будто у нас есть время на осторожность. Армия не готова к войне против трактатной коалиции. Флот сможет дать один красивый бой, после чего нам придётся выбирать, какие порты бросить первыми. Приграничные корпуса укомплектованы, но снабжение завязано на поставки, которые начнут резать через три недели после первого же ультиматума. Если мы объявим решение Совета незаконным и пойдём на обострение, то через два месяца страна будет не воевать, а распадаться на изолированные анклавы.

Готт тихо добавил:

— Через месяц, маршал. Не два.

Тольг посмотрел на него и тихо вздохнул.

— Финансисты всегда портят военным красивую картину.

— Я стараюсь, — сказал министр финансов.

Этрос вдруг улыбнулся. Нервно, но искренне. Они ещё могли шутить. Значит, не всё умерло.

— Продолжайте, Готт. Раз уж вы пришли меня хоронить, хотя бы делайте это с цифрами.

Министр финансов подошёл к столу и положил перед королём тонкую папку.

— За последние пять дней заморожены или временно задержаны операции по двадцати семи зарубежным счетам королевских торговых домов. Формально — в ожидании разъяснений по трактатному режиму. Три банка объявили «предупреждение» и потребовали досрочного обеспечения по кредитным линиям концерна Ханго. Страховые дома подняли риск перевозок балларийских грузов почти вдвое. В Меорском союзе задержаны две партии маготехнических элементов, в Инмарлане — пять инженеров, в Шардале, разумеется, арестовано всё, до чего они дотянулись.