Истинная одержимость медведя (СИ). Страница 3

Дверь распахнул дежурный охранник, любезно помог спустить коляску с высокого порога. Поблагодарив его кивком, я наклонилась, чтобы поправить сбившийся шарфик на малыше, и вздрогнула от резкого, скрежещущего звука. Прямо за моей спиной кто-то отчаянно затормозил.

Сын с интересом повернул головку на шум, но, не увидев ничего примечательного, уставился на кружащиеся хлопья снега. Мои руки похолодели. Я накинула на коляску верхний тент, пытаясь укрыть его, создать хоть какую-то преграду, спрятать.

Разогнувшись, я увидела Его.

Автомобиль. Черный. Хищный. Полностью тонированный, он стоял вплотную к тротуару, словно пантера, пригнувшись перед прыжком.

По спине пробежал ледяной холодок, смутное, но безошибочно узнаваемое беспокойство. Оно разгоняло кровь, заставляя сердце биться чаще и глубже. Колотится в висках.

Инстинкт кричал: «Беги!». Я резко повернула коляску и, почти бегом, двинулась к другому выходу с территории больницы.

Но не успела сделать и трех шагов, как дверь железного монстра бесшумно отъехала в сторону.

И я увидела его.

Бранд Мори.

Это был он. Я не перепутала бы его никогда. Он мой истинный, и он отец моего ребенка.

Но в этот миг что-то было не так. Глубина его темно-зеленых глаз казалась бездонной, мрачной, почти колдовской.

В них не было ничего знакомого — ни высокомерия, ни привычной холодной усмешки. Только тяжелая, неумолимая концентрация. На секунду я даже усомнилась, тот ли это Бранд Мори, которого я знала.

Он вышел из машины. Высокий, собранный, застывший в ожидании. Он стал еще массивнее, шире в плечах. Его темная одежда, дорогое пальто, черный свитер. Делала его более мрачным. Как черное пятно.

Он смотрел на меня.

Не просто смотрел — впитывал, сканировал, пронизывал. Взгляд был хищным, мрачным, лишенным всякой теплоты. От него веяло ледяной энергией, которая пробирала каждую клеточку моего тела, парализуя волю.

Его ноздри чуть раздулись. Он медленно втянул воздух, как зверь, выслеживающий добычу. Улавливая запах. Запах моего страха.

И тогда в уголках его губ заплясала усмешка. Порочная, исполненная темного торжества.

Словно он нашел именно то, что искал. Но что-то в нем изменилось. Но что…?

Тот же разрез глаз, тот же властный изгиб губ, но за ними сквозила иная, пугающая глубина. Это был он, и не он одновременно. Более сосредоточенный. Более… опасный.

Я отвела взгляд, чувствуя, как паника, черная и липкая, поднимается по горлу. Ладони вспотели, ноги стали ватными. Нет. Только не сейчас. Не здесь.

— Выйду через другие ворота, — прошептала я себе под нос, отчаянно дергая ручку коляски.

— Лиза, стой.

Его голос, низкий и густой, как горячая смола, обжег. По телу пробежали мурашки. Не просто страха, а всепоглощающей животной паники.

В памяти всплыли отрывки жестоких ночей, проведенных в его сильных, безжалостных руках. Мое тело помнило все. Каждое грубое прикосновение, каждую боль, каждый след. Оно помнило и сжималось в ожидании новой.

— Не подходи ко мне! — вырвалось у меня, и голос предательски дрогнул, выдав всю мою слабость. — Ты зря приехал!

Я шла, радуясь, что колеса в этой коляске не соскальзывают по заледеневшей дорожке. Как мои скользкие осенние ботинки. Если бы не они, я прибавила бы шагу. Побежала бы. Но бросив взгляд на Свята увидела, как мой сын, встревоженный дрожью в моем голосе, лежит с навернувшимися слезинками в своих зеленых глазенках, его пухлые губки беззвучно дрожат.

Сердце мое разрывалось. Как я тебя понимаю, малыш… Сама бы расплакалась. А душа… моя проклятая, предательская душа уже рвалась к нему, к этому мужчине, вопреки всей боли, всем обидам.

Он нагнал меня легко. В несколько шагов. Подошел так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло и тонкий, горьковатый запах дорогой кожи и зимнего ветра. Его рука в черной кожаной перчатке железной хваткой перехватила ручку коляски, останавливая ее намертво.

— Не смей! — мой голос сорвался на пронзительный, истерический крик. — Я позвоню арбитрам! На тебе запрет! Ты не имеешь права приближаться к нам!

— Запрет сняли неделю назад, Лиза, — тихо, почти ласково проговорил он, не сводя пристального взгляда с сына.

Малыш, забыв про слезы, смотрел на незнакомого огромного мужчину с неподдельным, жутким интересом. Они замерли, молча изучая друг друга сквозь прозрачный тент коляски.

А потом случилось немыслимое. Невероятное, разбивающее мне сердце.

Мой малыш, мое солнышко, мое единственное спасение, медленно протянул к нему свои маленькие ручки в зеленых варежках. Он скуксился и потянулся, явно и недвусмысленно желая попасть на руки к этому могущественному, опасному незнакомцу.

К своему отцу…

Мори усмехнулся. Краешком губ. Порочно и победоносно. Этот взгляд говорил: Видишь? Он мой. И ты — моя.

И, не спрашивая разрешения, игнорируя мое существование, он ловко откинул тент и подхватил нашего сына на руки. Сделал это легко, привычно, как будто делал всегда.

А я стояла рядом, оглушенная, раздавленная, бессильная. Слова застряли комом в горле.

Запрет… сняли…

Снег падал на его темные волосы, ложился на плечи дорогого пальто. Бранд Мори, мой кошмар и мое проклятие, держал на руках нашего сына.

Они смотрели друг на друга — отец и дитя, связанные кровью но пока еще не связью.

А мой мир, такой хрупкий и едва построенный, рухнул в одно мгновение. От былой уверенности не осталось и следа, только ледяной ужас и понимание.

Мне не сбежать от него.

3. Ловушка

Машина была другой. Она была молчаливым свидетельством того, как он изменился. До неузнаваемости.

Прежний автомобиль был продолжением его натуры. Яркой, агрессивной. Злой. Кроваво-красный монстр. Ревущий, наглый. В его салоне витал дурманящий аромат дорогого парфюма, табака, мужской силы и безграничной власти. Он всегда оглушал, опьянял, подавлял.

Эта же машина была другая. Она отличалась. Глухой, матовый черный цвет, поглощающий свет. Ни единой бликующей детали, ни намека на тщеславие.

Внутри царила стерильная тишина, нарушаемая лишь едва слышным гулом двигателя. Пахло холодной кожей и воздухом, пропущенным через фильтры. Чистым, безжизненным, как в операционной.

Я поняла это, оказавшись в ловушке на переднем сиденье. Каждый вдох был ледяным и безвкусным, будто меня лишили не только свободы, но и самого права дышать полной грудью.

Бранд вел машину с пугающей, механической аккуратностью. Соблюдал дистанцию, не превышал скорость, поворачивал плавно, будто вез хрустальный гроб. Выбивая меня из призрачного равновесия еще больше. Он никогда не был таким.

Я знаю его давно — этот оборотень всегда был как хозяин жизни. Большой и пугающий, агрессивный.

Студентки всех курсов мечтали о том, как попасть к нему в постель и удержаться там. А он… Он много с кем спал. Я знала о его неудержимом нраве. Слышала о том, как он жесток, но девушки всегда выли от восторга, мечтая о повторении и дикой страсти.

Когда только поступила в институт, я почувствовала тягу. Меня словно на аркане к нему тянуло. Как во сне. Я была напугана, ведь никогда в жизни никого не любила. А тут как потерянная за ним ходила. Как собачка на привязи. Но он меня не замечал.

Полтора года рыданий в подушку и бесконечных поисков его по институту, и он заметил меня.

Я была так счастлива. Как окрыленная бабочка. Которой безжалостно вырвали крылья. С корнем вырвали и растоптали.

Первый раз должен быть особенным? Только не у меня. Бранд Мори так не считал. Он взял меня прямо в своей машине на заднем сидении, не слушая мольбы. Брал жестко и грубо. И я в тот вечер молилась впервые в жизни.

И когда все закончилось, хотела лишь одного. Оказаться дома. Подальше от него. Чтобы на следующий день узнать о том, что у Бранда Мори появилась девушка. И ей оказалась я.