Истинная одержимость медведя (СИ). Страница 2

В голове Бранда щелкнуло. Фраза прозвучала, как приговор.

— В смысле, «должен кто-то возглавить»? — он медленно поднялся на локте, чувствуя, как по телу разливается странный холод. — Где мой отец?

Сириус Бестужев, не отводя взгляда, тихо выдохнул:

— Он мертв.

Информация доходила до него с трудом, как сквозь толстое, мутное стекло. Каждое слово было гвоздем в его сознание.

Отец мертв.

Слова Бестужева повисли в воздухе, тяжелые и окончательные. Его отец. Хитрый и вечно недовольный ублюдок. И его не стало. Пока он, Бранд, валялся в беспамятстве, играя в жертву.

Клан против его восстановления.

Это тоже было ударом, но более ожидаемым. Стая всегда чует слабость и стремится избавиться от ослабевшего вожака. Они уже видели на его месте кого-то другого. Мысли о клане вызвали в нем лишь холодную, отстраненную ярость. Разберется. Позже.

И его пара. Беременная пара. Девушка, что через арбитров добилась запрета…

Вот это жгло. Жгло по-настоящему, выжигая душу дотла. Лиза. Его Лиза. Та, что пахла солнцем и была создана для него, обратилась к законникам. Натравила их на него. Поставила стену между ними. Запрет на приближение. Унизительно. Больно. Невыносимо.

Его взгляд, темный и сосредоточенный, медленно поднялся и встретился с взглядом Громова. В этом взгляде не осталось ни слабости, ни смятения. Только сталь.

— Раз ты Верховный Арбитр… — голос Бранда был низким, но абсолютно четким, — сними запрет на приближение к моей паре.

Агастус Громов не моргнул. Он был каменной глыбой, непробиваемой и непоколебимой.

— Я сниму его, как только ты полностью восстановишься, и я буду уверен, что ты не навредишь своей паре, — ответил он, не повышая тона.

— Тебе до нее какое дело? — в голосе Бранда зазвенела опасная нотка. — Все, что касается истинных, вас, арбитров, не касается. Это наши внутренние дела.

— Твоя пара тяжело перенесла роды и сейчас очень слаба, — отчеканил Громов, игнорируя его выпад. — К тому же, у тебя нет связи с твоим сыном, и все заботы лежат на ее плечах. Ты только очнулся, Мори. Ты не сможешь контролировать себя, а твоя потеря контроля отразится на ней. И на твоем наследнике.

Слова «роды», «сын», «наследник» обрушились на Бранда с новой силой. Его как громом поразило.

Она родила. Уже. В его сознании она все еще была беременной, с округлившимся животиком, хрупкой и беззащитной. А она… она уже прошла через роды. Одна. Без него. Тяжело перенесла. Слаба.

И в этом хаосе мыслей родилась одна, ясная и главная: но она выжила. Словно кто-то сжал его сердце в тисках, а потом резко отпустил. Облегчение было таким острым, что его на секунду затрясло изнутри. Чудо. Она выжила. И у него есть сын.

От нее пахло другим. Может он и помог его паре пока его не было рядом? Трогал её… Сука.

Он посмотрел на Громова, потом на Бестужева, который внимательно следил за его реакцией. Внутри все кипело. Зверь рвался наружу, требовал найти, забрать, выяснить.

Прижать к себе и больше никогда не отпускать. Присвоить. Но разум, холодный и расчетливый, уже анализировал ситуацию. Арбитр не уступит. Сила сейчас не на его стороне.

Он медленно выдохнул, заставив мышцы расслабиться. На его губах появилась мрачная, кривая усмешка. Игра? Хорошо. Он согласится на их правила. Пока что.

— Я согласен, — тихо произнес он, и в его голосе не было ни капли смирения. Была лишь холодная решимость.

Он позволит им думать, что они его сломали. Позволит им поверить, что он принял их условия.

Пусть думают, что победили.

Он даст ей время окрепнуть. Даст себе время восстановить силы, вернуть контроль над кланом. Он сделает все, что от него требуют.

А потом…

Потом он найдет ее. Заберёт. Присвоит.

Она больше никогда не будет носить на своей коже чужой запах. Никогда не будет дрожать от холода в одиночестве. Она будет дрожать под ним. Никогда не усомнится в том, кому принадлежит.

Только его запах. Его метка. Его воля.

Он снова усмехнулся, на этот раз мысленно, глядя в пустоту перед собой.

Никуда ты не денешься, Лиза.

Ты и наш сын.

Вы мои.

2. Встреча

— Мое солнышко, давай свою ручку.

Я бережно попыталась взять его маленькую, теплую ладошку, но сын перехватил мой палец и сжал с неестественной для младенца силой.

Свят смотрел на меня широко раскрытыми изумрудными глазами. Он замер от удивления, когда мне, наконец, удалось натянуть на его ручку зеленую варежку.

Пальчики исчезли.

Свят на секунду задумался, а потом, как делают все младенцы, потянул текстильное творение в рот, чтобы оценить на вкус. Мгновенно сморщил носик и выплюнул.

— Не вкусно, — тихо сказала я. — Мир состоит не только из того, что можно съесть, мой хороший. Тебе еще предстоит это узнать.

Рядом, словно безмолвная тень, замерла медсестра. Не дожидаясь моей просьбы, она ловко и привычно подхватила малыша и перенесла его в коляску, стоявшую в углу. Женщина знала — мои швы заживают плохо, и поднять ребенка мне не по силам. Пусть я и не нравлюсь им. Я ведь родила от оборотня. Но им приходится оказывать мне услуги наравне со всеми.

Я уже сняла с коляски все защитные пленки, и теперь она была готова к нашему путешествию домой. Новая, дорогая, не по моему карману. Это был подарок Бестужева. За помощь его паре.

Принимать не хотела. Упиралась изо всех сил. Но он настоял. И, черт возьми, оказался прав. Я могла сгорать от стыда, но умом понимала, что пока накоплю на коляску, потребность в ней уже отпадет. Денег у меня было в обрез.

Я, конечно, сказала ему, что помогала не ради благодарности. Он тогда удивленно поднял брови и ответил: «Я знаю. Я об этом даже не думал».

Кроватки у меня тоже не было. Но я все решила. Первое время буду укладывать его на диван, обложив подушками, а сама пристроюсь с краю. Ничего. Справимся. Мы же не одни.

С легкой грустной теплотой я подумала об Агате. Она стала моей единственной подругой, сестрой — если учесть, сколько мы вместе пережили. И Бестужев, пусть с натяжкой, тоже входил в этот близкий круг. Я научусь ему доверять. Со временем.

Перед больницей я подала документы на выплаты, и недавно пришел одобрительный ответ. Сумма была небольшой, но если подрабатывать удаленно, пока сын спит… Тогда выжить можно. Не шикарно, но можно.

Отогнала от себя невеселые мысли. Взяла с подоконника папку с нашими документами. Его свежее свидетельство о рождении с прочерком в графе отцовства и мой паспорт с записью. Ветров Святослав Егорович и Ветрова Лиза Егоровна. Я горько усмехнулась. Какая Ветрова? Какая Егоровна? Безродная девка. Детдомовка брошенная отказником в роддоме.

Матери одиночки всегда на свою фамилию и отчество детей записывают. А у меня из своего только имя. Все остальное заслуга тех, кто придумал дать фамилию и отчество безотцовщине. Мне.

Я часто думала о том, что неужели я бы так сильно мешала своей маме и она решила оставить меня в роддоме. Думала ли она хоть раз обо мне? Вспоминала дочь?

Я не могла себе представить, как я оставлю своего малыша одного. Наедине с враждебным миром что всегда готов разинуть пасть и поглотить тебя. Вдруг его обидят? Не покормят? Никогда. Я бы никогда не оставила свою крошку. Плевать на его отца и его мерзкое отношение. Свят у меня будет самым лучшим. Он уже самый прекрасный ребенок на свете.

Сын, устроившись в коляске, с огромным интересом разглядывал все, что попадалось на пути: мигающую лампочку на стене, холодный отблеск света на кафеле, чей-то промелькнувший белый халат. Он ведь еще не был на улице. Весь его мир до сих пор был размером с больничную палату.