Вкус счастья в итальянской деревушке. Страница 23

Она показывает мне миску, полную замороженных соцветий, и тут же отправляет их в кастрюлю с кипящей водой, добавив щепотку соли. В кастрюлю поменьше аккуратно опускает яйца. Устанавливает таймер-помидорку и берется за сковородку: кладет в нее кусочек сливочного масла и ставит на плиту. Затем бросает на меня быстрый взгляд и кивает: пора записывать.

— Это особенный, благородный рецепт, который, как говорят, принадлежал лично графу Кавуру [26] . Представляешь, туринская семья, где я работала, хвалятся, что они его прямые потомки. Значит, это самая настоящая, оригинальная версия.

— Но сейчас же не сезон цветной капусты.

— Тебе не нравятся теплые дни зимой? Или прохладные — летом? Если не хочешь все время играть одними и теми же картами, нужно перетасовать колоду, — говорит Флора.

Я торопливо записываю. Она ждет, пока я закончу, а потом продолжает рассказ. В это же время сливает воду, обжаривает капусту, перекладывает в смазанную маслом форму и ставит в духовку.

Звенит таймер.

— Ставим духовку на сто восемьдесят градусов, — уточняет она, осторожно вынимая ложкой яйца из кастрюли. Затем перекладывает их на деревянную доску и аккуратно очищает от скорлупы.

— Мой Марко терпеть не мог запах цветной капусты, но вкус ему нравился. Заходил в кухню и сразу зажимал нос и открывал рот, становился похож на тюленя. — Теперь Флора рубит на доске вареные яйца. — Конечно, это блюдо пахнет сероводородом, зато вкус у него отменный. Так я преподала сыну важный жизненный урок: не суди о людях по первому впечатлению. Кто знает, чем они смогут тебя удивить.

Я переношу эти слова на бумагу, не отрывая взгляда от Флоры. Она тем временем смешивает измельченные яйца с мелко нарезанными анчоусами и петрушкой, а затем добавляет в смесь растопленное сливочное масло. Спустя двадцать минут вынимает цветную капусту из духовки и аккуратно выкладывает на нее соус из яиц и анчоусов.

В кухне жарко, как в бане. Только Флоре может прийти в голову запекать цветную капусту в духовке в такую жару. И вдобавок запах, который так не любил «мой Марко», теперь заполняет всю комнату.

— Ты все записала? — осведомляется няня.

Я бросаю взгляд на листок — весь исписанный, исчерканный, с заметками на полях. Он больше похож на военную карту.

— Конечно. Все понятно, — отвечаю я, складываю его пополам и убираю в свою холщовую сумку.

И все же, когда я пробую цветную капусту, жара, запахи и окружающая суета отступают на второй план. Она тает во рту, и с каждым кусочком в моей душе поднимается буря сомнений. Как жаль, что я не могу поддержать Флору в ее начинании, не помогу ей передать сыну свою премудрость — далеко не только кулинарную, а сотканную из опыта, памяти и любви.

Разумеется, на столе не только капуста. Рядом красуются моцарелла, таралли, помидоры и три ароматные отбивные с томатным соусом.

— Флора, нас же всего двое, — протестую я.

— И что? Двое — это уже семья. И так приятно, когда семья собирается за столом.

— Ну что ж, делать нечего, буду есть за троих.

Я верна своему слову до последней крошки, хоть и чувствую, что вот-вот лопну.

— Не хочешь полежать немного? — наконец спрашивает няня. — А потом пойдем смотреть комнату.

Я с трудом поднимаюсь. Мысль о том, чтобы растянуться на желтом диване, кажется невероятно заманчивой. Но ведь нужно как-то смягчить ответ на вторую часть ее вопроса, ту, что касается комнаты и всего, что с этим связано. Как признаться ей, что я уезжаю?

Я кладу руку на ее покатое плечо, покрытое цветастым ситцем.

— Лучше я прогуляюсь, Флора, мне нужно немного проветриться.

— В воскресенье, да еще в такую жару? — удивленно восклицает Флора. — Это просто немыслимо! Еще хуже, чем пропустить мессу!

В переулке я снова набираю номер Майи. Все те же пустые гудки словно фрисби, который падает, не долетев до цели. А я тем временем уже пришла.

Бар Августо все тот же, что и пятнадцать лет назад: мягкие красные диванчики, мраморный пол, зеленая витрина с мороженым, зеркала отражают длинную стойку темного дерева. В зале почти никого. Как только я переступаю порог, связь пропадает. Убрав телефон, направляюсь к витрине с десертами в глубине зала. Я не могу остаться и помочь Флоре с книгой, и если способ искупить вину вообще существует, то он здесь.

Миндальные печенья на прилавке сияют, как драгоценные камни. Рядом с засахаренным миндалем я вижу печенье с засахаренной вишней, которое любит моя сестра любит моя сестра, и мои любимые пирожные с тонкой белой глазурью, украшенные серебряными бусинками.

Сидя за мраморным столиком каждая со своим блюдцем, мы с Дианой устраивали маленькие торги: она мне — засахаренную вишню в обмен на глоток моего миндального молока, я ей — серебряную бусинку, если она позволит мне доесть крошки от ее печенья, и так далее. Мы покидали кондитерскую, опьяненные сахаром, калориями и болтовней.

За витриной возникает та же дама, что обслуживала нас пятнадцать лет назад, — душа этого заведения. С привычной, почти родственной любезностью она спрашивает, чего бы мне хотелось. Она меня не узнаёт.

Я встаю на цыпочки, улыбаюсь. Никакой реакции. Мне не хватает смелости что-то сказать. Да и что тут скажешь? Конечно, было бы приятно, если бы она меня вспомнила, это значило бы, что я не так уж изменилась.

Но кто считал, сколько лиц она перевидала с тех пор, как открыла заведение? Всех не упомнишь. Это в детстве я бывала здесь часто, а теперь я взрослая, случайная гостья, как все прочие.

С некоторой неловкостью прошу ее упаковать мне марципановые фрукты в подарочный пакет. Затем не раздумывая заказываю целую коробку печений и белых пирожных с серебряными бусинками. У стойки беру миндальное молоко. Выпиваю его одним долгим глотком, от которого наворачиваются слезы, сознание проясняется, а губы невольно складываются в поцелуй.

«Возможно, все не так уж плохо, — говорю я себе, — я просто неправильно смотрю на вещи. Надо найти верный ракурс. Просто наслаждаться миндальным печеньем».

Кладу в сумку предназначенный для Флоры пакетик и выхожу из кафе с картонкой, украшенной нарядной лентой, как будто и это подарок кому-то.

«Пускай будет мне», — думаю я, направляясь к смотровой площадке.

20

Выбираю скамейку в тени. Вокруг ни души.

Ставлю коробку на колени, дрожа от предвкушения, открываю и вдыхаю аромат пирожных. Выбираю глазированное, такое шелковистое на ощупь. Подношу ко рту, и вот уже зубы погружаются в мягкую сладкую массу — кажется, оно даже слаще, чем раньше. Возможно, потому, что теперь я уверена, что это незаслуженное удовольствие. Медленно жую. Пирожное тает на языке, и с ним тают мои тревоги, в конце концов исчезают даже воспоминания о них. Тогда я достаю телефон.

— Селена!

— Помнишь пирожные от Августо?

— Ну, они незабываемы!

— Угадай, какое я съела первым.

— Прямо сейчас?

— Да. У меня тут целая коробка.

— Тогда белое, с серебряными бусинками.

Диана. Мы теперь почти не общаемся, жизнь развела нас в разные стороны, и мы поплыли по течению — не сопротивляясь, не задавая лишних вопросов, будто так и нужно. И все же. И все же она не колебалась. Она знает меня лучше всех. Она по-прежнему моя сестра. Мысль о том, что достаточно просто поднять трубку, чтобы услышать ее голос, придает мне мужества. Не понимаю, почему эта идея пришла мне в голову только сейчас.

— Откуда у тебя сладости от Августо? Посылка пришла?

— Ну, не совсем. В смысле это я стала посылкой. Я в Апулии.

— Ого!

— В нашем городке. На смотровой площадке, если точнее, тут есть скамейка, слева в тени. Любуюсь нашей долиной, а вон та белая точка внизу, возможно, место, где был ашрам.

— Был?