Мама для Солнышка, или Как воспитать дракона (СИ). Страница 28

В ответ — короткий, глухой хор:

— Да, милорд.

После окончания собеседований внутренняя суета в груди поднималась всё выше — мне не хватало воздуха в холле, я вышла во двор, вслушиваясь в отголоски утренней тишины. Воздух пах мокрым камнем, воском и сыростью.

Дориан догнал меня почти сразу. Его тень легла на гравий рядом, касаясь моей.

— Лили. Я не перегнул? — спросил он негромко, без суеты, почти с тревогой.

Я сжала ладони — впервые решилась говорить правду:

— Нет. Вы сделали то, чего я, наверное, не смогла бы.

Он медленно шагнул ближе, не прерывая взгляда. В его движениях чувствовалось нечто осторожное, заботливое, как если бы он боялся спугнуть птицу.

— Я не позволю никому — даже взглядом — унижать вас. Ни сейчас, ни когда бы то ни было, — низким голосом произнёс Дориан.

— Это слишком… — вырвалось у меня, и я почувствовала, как у меня дрожит дыхание.

— Недостаточно, — спокойно перебил мужчина. — После всего, что вы сделали для меня… для нас — даже этого недостаточно.

Он склонился чуть ближе, глаза мерцали в солнечном свете. Моё дыхание перехватило от смущения и жара, что разливалось внутри тела.

— И для того, что вы для меня значите…

Фраза осталась висеть между нами, незавершённая. Но даже мурашек, что пробежали по коже, было достаточно — я всё уже поняла.

— Дориан… — сказала я почти беззвучно, только губами.

Он смотрел прямо, и в этом взгляде было столько запретного, что хотелось отвернуться.

— Сегодня вечером… может быть, мы прогуляемся по саду? Втроём. Или… вдвоём, как скажете.

Сердце дрогнуло. Потом застучало так сильно, что я едва не оступилась.

— Втроём, — улыбнулась я. — Люми будет счастлива.

Дракон впервые за всё время улыбнулся так, что даже воздух стал легче.

— Как скажете…

В этот момент он был спокоен. Не потому, что всё контролировал — а потому, что впервые позволил себе быть живым. Как только он ушёл, ко мне подошла Мари; в её глазах отражался и свет проходящего дня, и отблеск заботы. Она заговорила, не спеша, словно выносила этот разговор весь путь от кухни:

— Милорд никогда никого так не защищал, — сказала Мари, чуть склоняя голову. — И не делал этого так явно.

Я вспыхнула, не решаясь ни спросить, ни признаться в своих чувствах.

— Мари… я не знаю, что он думает… — выдохнула я.

Девушка улыбнулась уголками губ, нежно, без укора:

— Вы знаете, Лили. Просто боитесь в это поверить.

Я сжала пальцы, глядя на свои руки.

— Я боюсь… разрушить то, что мы с таким трудом собрали…

— Вы это не разрушите, — отозвалась Мари, осторожно коснувшись моего плеча. — Потому что вы уже часть этого дома. Хотите вы этого или нет.

Глава 31

Глава 31

Дом, переживший бурю и перемены, теперь жил настороженно. Пустота здесь звенела особенным резонансом — не свободой, а напряжённым ожиданием. За закрытыми дверями дыхание становилось тихим и прерывистым, как у больного на поправке: тревога оставалась тонким подтоном даже в самых обыденных звуках — ветре, ломком скрипе карниза, осторожном стуке посуды в буфете. Пальцы всё ещё помнили шероховатую влагу, впитавшуюся в стены за годы слухов, конфликтов, тайных споров между теми, кто больше не входил в эти комнаты.

Мари, как заклятие, повторяла: пустоты не бывает надолго — дом дышит, и дышит вперёд, впуская новые голоса, новые привычки. Мне хотелось ей верить, но особняк был похож на зверя, притаившегося в траве: живой, тёплый, растерянный и подозрительный. Я ощущала это даже кожей — что стены отслеживают каждый жест, но пока не решаются доверять, будто ждут, что вот‑вот случится непоправимое.

Слуги, которых мы подобрали с такой тщательностью, реально были хороши: тихие, заботливые, сдержанно улыбчивые. Они быстро наладили быт, но каждый день я замечала, что рука у кого‑то дёргается, когда посуда звякает чуть громче, чем нужно, или что кто‑то испуганно переминается в дверях, если с чердака вдруг доносится стук. Эхо здесь хранило слишком много. И я сама ловила себя на мысли: хватит лишь тени в зеркале — и я уже смотрю через плечо, убеждаясь, что одна. Это архиглупости, почти детские, но слишком много лет дом был болен, чтобы теперь поверить в его внезапное выздоровление.

Тонкое утро, серебро на косяках окон, завтрак пах мёдом и карамелью. Я едва переступила порог спальни и сразу приметила Мари. Она стояла у шкафа, сжимая в руках, что-то тканевое, и по её лицу бегали слишком быстрые, беспокойные тени.

— Что случилось? — спросила я, подойдя ближе. В её руках оказалось платье, моё любимое — полотно цвета спелой груши, слишком летнее для этой погоды.

Её губы дрогнули, прежде чем она развернула ткань: по боковому шву, насквозь, шла тонкая аккуратная прорезь. Настолько искусно, что, если не знать — не найдёшь, не заметишь ни глазами, ни пальцами. Она коснулась разреза ногтем, и мне показалось: платье вздрогнуло вместе с ней.

— Если бы вы надели, — голос её едва шевелился, — и потянули руку, или поднимались по лестнице, ткань бы разошлась полностью. Любое неосторожное движение — и вы бы оказались обнажённой. В саду, на крыльце, где угодно.

Я зажала рот ладонью. По телу прошла волна испуганной дрожи, которая заставила передернуть плечами. От осознания возможного происшествия стало дико неуютно и страшно.

— Может быть, это… просто случайность? — попыталась я, цепляясь за абсурдную надежду на неосторожный стежок.

— Нет, — Мари встретила мой взгляд и не отпустила. — Это делал кто‑то, кто умеет прятать работу так, чтобы никто не догадался.

Мой внутренний холод словно порывом ледяного ветра скользнул по позвоночнику. Это не был кто‑то из новых слуг. Почерк привычный — ложь, спрятанная среди обычного быта.

— Мари… — дыхание вышло рвано, — не рассказывайте об этом никому. Особенно Люми и милорду.

— Как скажете. — Кивнула девушка, кусая губу. — Но, Лили… это не первый странный случай…

Я напряглась, до рези в висках.

— Что ещё?

— Один из новых мальчишек вчера заметил: дверь в вашу комнату ночью была приоткрыта. Хотя вы точно уходили и закрывали её… так ведь?

Сцена встала перед глазами отчётливо — уходящий за мной свет, поворот ключа, короткий щелчок в тишине.

— Может, плохо повернула замок, устала… — оправдывалась я.

— Нет, — Мари качнула головой и выдохнула, будто уже жалела о сказанном. — Ключ торчал снаружи, его нашли в замке с самого утра.

Я зацепилась взглядом за пыль на подоле платья. Всё тело стало ледяным, как в первые дни лихорадки. Это не случайность, а предупреждение — тонкое, как порез по шелку.

Дориану я не сказала — пусть дом площадью с целый мир держит на себе только одну тревогу за раз. Ему и так хватало забот: даже сквозь улыбку в вечернем свете было видно, как он вершит ежедневно незаметные войны. Поэтому я взяла Люми за руку и повела на уроки — улыбаясь, словно ничего не произошло. Сегодня малышка была необычайно оживлённой, всё время прижимая к себе Пятнышка.

— Лили, можно сегодня уроки начать позже? — спросила она, когда мы вошли в библиотеку.

— Позже? Ты хочешь прогулять? — я прищурилась.

— Не прогулять… просто… — замявшись, малышка понизила голос. — Папа обещал пораньше освободиться. Я хотела показать ему рисунок.

Я улыбнулась.

— Тогда мы успеем и уроки, и рисунок.

Она фыркнула.

— Вы всегда так говорите.

— Потому что это правда, — я подмигнула.

Люми засмеялась, и на миг тревога ушла.

Уроки прошли спокойно. Малышка старалась, но отвлекалась каждые несколько минут — смотрела на дверь, проверяя, не идёт ли отец. Я делала вид, что не замечаю. Когда мы закончили, она выбежала из библиотеки искать его, а я осталась собирать книги.

И почувствовала — резко и отчётливо — что не одна. Оглянулась, внимательно всматриваясь в тени в углах. Пусто. Но ощущение… оставалось. Я шагнула к дверям — двери вели в длинный коридор. И в этот момент ветер дёрнул шторы, где-то хлопнула дверь — и я услышала быстрые шаги.