Мама для Солнышка, или Как воспитать дракона (СИ). Страница 29

Кто-то спешно уходил. Сердце болезненно ударило. Я выглянула — успела увидеть лишь тень за углом.

— Эй! — бездумно выкрикнула я.

Коридор ответил тишиной.

Вечером случилось кое-что ещё. Я спускалась по боковой лестнице, держа поднос — Мари попросила отнести Дориану чай, он задержался в кабинете.

Лестница была пуста, утопала в полумраке: мягкое вечернее золото не доходило до половины пролёта. Шаги мои отдавались глухо — дерево пружинило под ногами, и я, задумавшись о сегодняшних делах, не сразу заметила, как под каблуком что-то предательски скользнуло. Всё произошло слишком быстро: весь мир дёрнулся, искривился на секунду, а рука рефлекторно вцепилась в перила. Тяжёлый поднос ударил о ступеньку, чашка, ускользнувшая из пальцев, разбилась вдребезги. Горячий чай выплеснулся мне на ладонь — кожа вспыхнула от боли.

Сквозь обжигающую боль я заметила на двух ступенях тонкий, едва различимый слой мелкого блестящего песка. Он был рассыпан намеренно — совсем чуть-чуть, но как раз достаточно, чтобы поскользнуться. Такая мелочь в неприметном углу, которую легко не заметить, спеша вниз по делам.

Медленно присела, изучая, подцепила крупинку ногтем: мокрая, острая, будто кварцевый порошок. Настороженность окатила меня ледяной волной: кто-то очень хорошо знал дом, привычки, моменты, когда я одна. Кто-то хотел, чтобы я не добралась до конца лестницы — или добралась не на своих ногах.

Сверху раздался голос, прохрипевший тенью по стенам:

— Лили?

Я обернулась: Дориан стоял на площадке, полускрытый в сумраке, но глаза отражали свет остро и неестественно ярко, едва ли не светились. Он впился взглядом в разбитую на ступени чашку, в струйку чая, в мою вздрогнувшую руку, на которой уже проступали розовые пятна.

Совсем не узнаваемый, совсем другой стал в эту минуту Дориан. Я готова была увидеть в нём любое выражение — страх, тревогу, гнев. Но там горело, как раскалённое железо, только ледяное молчание.

Он поднялся ко мне медленно, но каждый его шаг звучал так, будто половицы прогибались под тяжестью чего-то древнего. Осторожно взял поднос, отставил, потом — мою руку в свои ладони, держа её так, как держат нечто невосполнимое.

— Кто это сделал? — голос был ровный и глубокий, как холод в склепе.

Я с трудом проглотила комок в горле:

— Я… не знаю. Просто… ступени…

Мужчина рассмотрел песок — край рта дёрнулся. Острая, почти звериная ярость пробежала в движениях, но он продолжал говорить ровно.

— Это не из новых, — безапелляционно, и тут же почти невидимый укол в голосе. — Это сделал тот, кто отлично знает дом. Кто видел, когда и где ты спускаешься, какие ступени обходишь…

Я почувствовала, как по спине пробежал мороз: даже дом казался тише в этот момент, словно заслушался опасной истиной. Я открыла рот, собираясь возразить, но он уже негромко, почти шёпотом, перебил меня:

— Нет, Лили. С сегодняшнего дня ты не будешь ходить одна. Ни по дому. Ни по городу. Не пущу никуда.

— Но… — попробовала я вставить, из последних сил придерживаясь хоть какой-то самостоятельности.

Он наклонился ближе, и в его голосе вибрировала такая боль, что мурашки подскочили по рукам.

— Лили, кто‑то пытался тебя ранить. Или убить. Ты понимаешь это?

Эти слова, хлёсткие и твёрдые, резанули сильнее боли в обожжённой руке. Сердце сжалось до острого комка. Он стёр единственным жестом волос с моего лица — осторожно, едва касаясь, будто не верил, что я вот так легко, в любой миг, могла исчезнуть.

— Если бы ты упала… — дракон вдохнул так шумно, как человек, который задыхается. — Если бы ты…

Он оборвал фразу, и тишина на миг стала абсолютной. Я стояла не двигаясь. Что-то внутри меня согнулось. Он не кричал, не требовал, не жаждал справедливости вслух; просто показал тот страх, который обычно прячут даже от себя.

— Сегодня вечером я лично обыщу весь дом, — тихо продолжил он, уже более сдержанно. — Каждый коридор. Каждую комнату. А ты… ты останешься в моей комнате, пока всё не будет проверено.

Я невольно подалась назад, будто не поверила словам.

— В… в вашей комнате?

Он взглянул на меня серьёзно и мягко одновременно, взглядом тем, который не обсуждается:

— Да. Там безопаснее. Туда никто не посмеет войти, кроме меня.

Я слышала свою растерянность в голосе, и всё равно пошла за ним — спорить уже было бесполезно. Границы дома в этот миг сузились до него одного. Только с ним могла быть уверена: ничего не случится без его воли.

— Хорошо, — сказала я тихо, глядя на его лицо, в котором остался след страха, не уступавшего властности.

— А Люми? — спросила я уже у первого пролёта.

Он остановился, улыбнулся так, как улыбаются свои: теплом, которое возникает посреди урагана.

— Она будет с нами, — нежно произнёс Дориан. — Её я тоже не оставлю одну.

В этот момент мне стало хоть немного легче: даже боль в руке — всё отступило, уступая место какому‑то странному доверию этому человеку.

Он не позволил мне идти самостоятельно. Просто поднял меня на руки — легко, решительно, будто не чувствовал веса. Я ощущала его дыхание, стук сердца, который выдавал: он зол. На крайности зол. Но эта ярость не была опасной для меня — только для того, кто посмел сделать мне больно.

Гостиная встретила нас ленивым сумраком. Мари застыла возле камина, держа в руках кочергу.

— Что с рукой?! — взвизгнула она, взглянув на мой ожог.

Дориан незаметно сдержал свои эмоции, ответил сжато:

— Ничего критического. Но это сделано… намеренно.

Мари побледнела, сжала губы:

— Я знала… чувствовала — это ещё не конец.

Пока она обрабатывала мою руку, Дориан стоял рядом — статуя, но живая, с лицом человека, который может спалить город, если в нём обидят тех, кто ему дорог. Вроде бы спокоен, но достаточно только одной искры — и всё взорвётся.

Когда Мари обработала мне руку, дракон подошёл ближе и произнёс:

— Лили, пойдём.

— Куда?

— В мою комнату. Сейчас только там… безопасно.

Мари едва не выронила пузырёк с мазью — её глаза метнулись от меня к нему.

— Милорд?..

— Она будет в безопасности ТОЛЬКО там, — твёрдо повторил Дориан.

Мужчина взглянул на меня, в этом взгляде была мольба простить его — за то, что вынужден так распоряжаться моей судьбой. Я кивнула, приняв драконью волю. Он выдохнул, и будто груз сорвался с его плеч — но тьма в глазах всё ещё горела, готовая сжигать всех виновных.

Глава 32

Глава 32

Его комната всегда казалась мне островом в чужой, бурной реке. Просторная, наполненная светом. Я бывала здесь прежде — пару раз, наскоро, если требовалось уладить внезапные дела или что-то согласовать, — но никогда так, чтобы оказаться наедине с тишиной, наполненной его присутствием.

Плотные тёмные шторы падали складками — массивно и тяжело; за ними дышал сад, но шорохи снаружи не могли проникнуть сквозь их бархатную толщу. Мебель была суровой, изрезанной буковым кружевом. Всё строилось на деталях — каждое очертание выверено, каждый излом напоминает о плавных изгибах. На стенах — загадочная резьба, барельефы с драконьими крыльями: ускользающие силуэты, почти живые. Они прятались в тени за углом, вторя трещащему в камине пламени.

Я не могла бы назвать помещение холодным. Наоборот: было в нём странное, неуловимое тепло, которое неуловимо разливалось меж книг, повисало в золе, скользило меж стопок бумаг на большом столе у окна, где заламывался серый свет. Мне чудилось, что здесь мог жить человек, изо всех сил сдерживающий свои чувства, тщательно прокладывающий между жизнью и собой тонкую, почти примиряющую грань, — но отчаянно уставший носить этот панцирь.

— Сядьте, — раздалось за спиной, спокойно и, на удивление, мягко. Дориан мелькнул тенью возле камина, указал на самое удобное кресло. — Я ненадолго.

— Люми?.. — и я на миг засомневалась: а что, если она где-то рядом спрятавшись?

— В детской, — коротко ответил он. — Я сказал Мари, чтобы была с ней до моего возвращения.