Смотритель Маяка 2 (СИ). Страница 44

Надавил на колёсико завода, покрутил. Секундная стрелка дёрнулась и… пошла.

— Надо же, вечная техника!

Я медленно опустился на табурет и просто смотрел на циферблат.

С первого дня здесь мерилами времени для меня стали луна, звёзды, приливы, положение солнца, но всё это давало примерные ориентиры, не больше. Летом это казалось так столь, а зима превратилась в сплошную «ночь сурка». Я не знал, сколько точно спал, не знал, сколько минут варится бульон и сколько дней до рассвета, жил по наитию, как зверь, а теперь у меня в руке лежал механизм, который отсчитывал моё время.

— Интересно, сколько эти часы провели в воде?

Я осторожно положил их на стол и потянулся к рогатке. Надо сказать, не детская игрушка, серьёзная, добротная. Ручка сточена ладонью, а значит, пользовались ею часто. Упругий резиновый жгут с лёгкостью пережил солёную морскую воду, а на солнце бы высох и растрескался. Растянул. Хм, рабочая! Если в руках появляется рогатка, можно ли удержаться и не попробовать из неё стрельнуть? Вот и я подумал, что нет.

На столе нашлось засохшее лимонное семечко. Я вложил его в кожанку, оттянул резинку, прицелившись в банку с лавровым листом на полке, и отпустил. Семечко свистнуло, со звоном врезалось в стекло, срикошетило в стену и прилетело мне обратно в щёку.

— Ай, ёлки зелёные!

Потёр щёку и хмыкнул. Отличная вещь, приспособить некуда, зато можно коротать время. Боцман на мгновение приоткрыл глаз, зевнул и снова зажмурился, всем видом показывая, что презирает столь глупое занятие.

— Эх, мне бы её в молодые годы шпану гонять!

Положив на стол рогатку, взял губную гармошку и потёр пальцем зелёную патину.

Под слоем налёта проявилась надпись «Hohner», одна из первых компаний по изготовлению гармошек, легенда, дошедшая до наших дней. С виду обычная гармошка, но при ближайшем рассмотрении мне показалось, что было в ней нечто особенное, странное. Да-а, винты крепления заржавели…

— Вот оно! Винты!

Для девятнадцатого или начала двадцатого века такие крепления нехарактерны, ведь гармошки — товар бытовой, и обычно крепились клёпками или скобами. А здесь винты! Под заказ?

Деревянная центральная пластина немного разбухла и пошла трещинками.

Я повертел её в руках. Корпус, похоже, целый, а если разобрать, просушить и почистить, может, и зазвучит, а? Работа тонкая, но не сложнее, чем выточить втулку по десятому квалитету.

Я поднёс гармошку к губам и дунул просто чтобы понять, насколько всё плохо. Она издала звук, похожий на вздох умирающего меха, сиплый, дребезжащий, с металлическим присвистом. Где-то внутри болталась отломившаяся деталь.

На глаза снова попалась анаграмма на часах «M. H.». Кто ты? Марк? Морган? Михаил? И что ты делал на корабле, который шёл в последнее плавание, с ящиком, где лежали рогатка, гармошка и томик Джерома? Ящик был полупустым. Неужели, это всё, чем дорожил человек? Его маленькая жизнь? А может, это всё просто хлам на выброс? Но часы… Такие не выбрасывают, их берегут, носят с собой каждый день.

Чьи это вещи, ребёнка, подростка, который ехал на корабле с родителями? Юноши, у которого всего-то нажитого добра только рогатка, да «Трое в лодке» или взрослый мужчина, сохранивший память о своём детстве?

Я усмехнулся, сгрёб со стола лимонные семечки, чтобы не поддаться соблазну и не обстрелять всю кухонную утварь, и положил перед собой губную гармошку.

Винтики, крепившие латунные накладки к деревянному корпусу, нож не взял, слишком грубый. Я посмотрел на часы. Такая вещь не живёт сама по себе, за ней нужно следить, смазывать и чистить, а в разъездах к мастеру не набегаешься. И если хозяин часов упаковал в ящик самое ценное, значит, и отвёртка могла лежать там же.

Я спустился на первый этаж, опустился на колено возле ящика и запустил руку внутрь. Пальцы пошарили по углам, зачерпнули горсть склизкой тины, наткнулись на что-то твёрдое, похожее на гвоздь. Вытащил. Так и знал! Вот она, маленькая часовая отвёртка! Жало целое, без зазубрин, ровно заточенное под прямой шлиц, даже не ржавая, ведь латунь не боится воды.

— Спасибо, M. H., — хмыкнул я и поднялся обратно на кухню.

Устроился за столом, разложил перед собой тряпку, чтобы не потерять винтики, гармошку положил на бок и с тихим песочным хрустом аккуратно вывернул первый крепёж. Так, теперь второй, третий, четвёртый. Снял накладки, под которыми скрывались язычки, десять штук, все разной длины, каждый на своей заклёпке. Три оказались целыми, четыре покрылись рыжим налётом, но ещё держались, один болтался, заклёпка лопнула, и два просто отломились у основания.

Я взял тряпку, смочил в остатках китового мыла и принялся тереть язычки. Рыжики сходили неохотно, оставляя на ткани бурые разводы, но под ними металл оказался вполне нормальным, без видимой деформации. Я прошёлся по каждому сначала мыльным краем, потом сухим, заклёпки протёр отдельно, стараясь не расшатать уцелевшие. Сами накладки почистил от зелени, заполировал тряпочкой логотип Hohner. На обратной стороне одной из накладок обнаружилась надпись, вычерченная металлом на металле: «Маттиас Хонер».

— Да ладно, сам владелец компании Hohner⁈ — оставив эту мысль, я продолжил возиться с ремонтом.

С обломанными язычками ничего поделать было нельзя, нужна пайка или новые пластины, но оставшиеся семь должны звучать. Я выставил их по местам, прижал накладками и стал закручивать винты медленно, без нажима, чтобы не сорвать резьбу. Жало отвёртки то и дело соскальзывало, все-таки время не пощадило шлицы головок, но через десять минут гармошка снова стала цельной.

Я поднёс её к губам, вдохнул и осторожно дунул.

Она ответила уже не сиплым хрипом, а чистым долгим аккордом. На нижней ноте чуть дребезжал сломанный язычок, но остальные пели ровно. Я перебрал отверстия, каждое отзывалось своим тоном, глубоким, чуть печальным, как оно и бывает у губных гармошек.

И я заиграл.

Нельзя сказать, что умело, так, баловался в молодости, когда ещё не было седины и больной спины. Пальцы сами вспомнили простой мотив, что-то среднее между маршем и колыбельной, без названия, без начала и конца. Я играл, прикрыв глаза, а гармошка дышала в ладонях, тёплая от рук, и звук плыл по кухне, отражаясь от каменных стен.

Боцман проснулся и заводил ушами, ловя новые звуки, единственный глаз смотрел с любопытством и удивлением, наверное, он никогда не слышал музыки.

— Нравится? — спросил я, не отрываясь от гармошки.

Кот склонил голову набок. Я перешёл на другую ноту, и он муркнул коротко, одобрительно, видимо, слух у Боцмана был не хуже, чем у портовых крысоловов.

Я играл, наверное, с полчаса, мелодии всплывали из памяти обрывками. Вальс, что мать напевала на кухне, строевая песня, которую горланили на дембеле, блюзовый мотив, услышанный в каком-то фильме. Гармошка не фальшивила, а сломанные язычки напоминали о себе глухим присвистом, но я обходил их, и музыка получалась почти целой.

Когда губы устали, а пальцы занемели, я опустил гармошку и выдохнул. В кухне стояла тишина, только часы тикали да потрескивали дрова в печи. Боцман потянулся, мягко запрыгнул ко мне на колени и уткнулся лбом в живот.

— Вот так, — сказал я, почёсывая его за ухом. — Это и есть сокровище, усатый.

Кот заурчал громче, соглашаясь. Я отложил гармошку в сторону. Навалилась усталость, нога ныла, воспаление всё ещё отнимало силы, но это была финишная прямая.

Я взял часы со стола. М. Н.

— Так, стоп, Матиас Хорнер? Часовщик, основавший компанию губных гармошек? — я только улыбнулся, будто осознал великую тайну раньше всех. Ну и что мне делать с этим знанием? Ничего, как с и «Донья Пас» или капитаном Егорьевым. Я будто листал учебник истории.

Зевота прервала размышления. Стрелки показывали какое-то случайное время. Какая разница, который час, если за окном всё равно вечная ночь? Важно другое: теперь у меня есть ориентир, я мог назначить начало суток сам. Подкрутил колёсико, выставил десять вечера. Цифра условная, но для внутреннего распорядка сгодится. Запомним, отбой в десять.