Смотритель Маяка 2 (СИ). Страница 43

Мирель помотала головой, словно пыталась встряхнуть услышанное и плотнее уложить в голове.

— Ещё есть воздушные шары, — добавил я. — Представь себе огромный шар, наполненный горячим воздухом, а под ним корзина. Люди забираются в корзину и поднимаются к облакам. Это похоже на то, как когда ты выпускаешь пузыри воздуха под водой, и они поднимаются вверх.

— Шар… и пузыри… — она зачерпнула ложку супа, прожевала вместе с кусочком щупальца. — И это всё сейчас… над нами?

— Возможно, если меня не разыграли. Скоро узнаем.

Мирель задумчиво поковыряла в супе кусочек лимона. Я смотрел, как она ест, и думал, что суп из осьминога с креветками и лимоном — высокая Маяковая кухня.

Вдруг она подняла глаза, в них горел странный огонёк.

— Я хочу это увидеть, — сказала русалка тихо. — Эти самолёты и воздушные шары-пузыри.

Потом опустила взгляд на свой хвост, который лениво плескался в воде.

— Но я дитя океана и не могу туда попасть.

Я помолчал, Потом откинулся спиной о стену грота и произнёс: — Знаешь, у нас есть пословица: «Рождённый ползать летать не может».

Мирель нахмурилась.

— Это грустная пословица.

— Это неправильная пословица, — я покачал головой. — Люди тоже рождены ползать, мы не созданы ни для неба, ни для воды, но мы построили самолёты, подводные лодки и воздушные шары. Мы сломали эту парадигму к чертям!

Она смотрела на меня, не моргая.

— Парадигму?

— Правило. «Не можешь» — это не приговор, это задача. Если люди смогли подняться в небо, то почему не может русалка? Нужно только найти способ.

Мирель медленно улыбнулась, будто я только что открыл ей дверь, о существовании которой она не подозревала.

— Ты правда так думаешь?

— Уверен. Прежде, чем полететь, человек делал тысячу неудачным попыток, но это не остановило его.

Она протянула мне пустую миску.

— Тогда я хочу ещё супа. Летать на голодный желудок — плохая идея, да?

Я засмеялся, забрал миску и, прихрамывая, пошёл на кухню.

Следующие три часа я заканчивал осушение минус второго этажа.

Вода уходила неохотно, последние сантиметры пришлось вычерпывать кружкой, стоя на корточках. Пахло плесенью и застоявшейся солью. Несколько рыбок, что заплыли через шлюз, заметались по мелководью и, перепугавшись, сиганули обратно в океан. Одна, самая мелкая, застряла под лестницей, я подцепил её ладонью и выкинул в шлюз.

— Плыви давай, на уху ты не тянешь.

Спина затекла. Я разогнулся, упёрся руками в поясницу и хрустнул позвонками, оглядев результат. Пол был мокрый, но уже не затопленный, стены блестели конденсатом.

Порядок!

Из шлюза бесшумно вынырнула Мирель, положила руки на край и оперлась на них подбородком.

— Ты закончил?

— Почти. Ещё пару раз пройтись тряпкой, и засверкает как новенький.

— Тогда готов к погружению? — в глазах русалки появился огонёк иронии. — Я знаю места, где много акул!

— И не жалко их тебе? — парировал я, вытирая руки о штаны. — Пока рано, да и надо разобрать, что принёс прилив. Там балки, ящик какой-то.

Мирель вздохнула.

— Ты всё время работаешь.

— Я смотритель, это моя работа.

Хромая, подошёл к радару, проверить не принёс ли прилив кристаллов, как случилось однажды.

— Вот тебе и удача, — я ткнул пальцем в экран. — Прилив принёс два кристалла, и они прямо у нас под ногами. Ладно, я на улицу, Если что, кричи.

Мирель кивнула и скрылась под водой.

Я выбрался из подвала, натянул полушубок и вышел наружу.

— Как же надоел этот холод! Пробирает до костей, будь он неладен! — проворчал на правах старика.

Первым делом взялся за рею метров шести в длину, дерево тёмное, тяжёлое. Она лежала у самой кромки, там, где прилив выплеснул её на камни. Я ухватился за край и потянул. Рея скользнула по обледенелым валунам с противным скрежетом.

— Давай, родимая, — дёрнул сильнее и чуть не поскользнулся сам.

За три приёма подтащил её ближе к маяку и бросив у стены, отдышался. Хорошая, пригодится. Потом вернулся туда, где она лежала. под ней, ухе вмёрзший в лёд, поблёскивал синий кристалл. Я очень осторожно подцепил его ножом, ещё детонации мне тут не хватало, сунул в карман и потёр ладони.

Теперь второй.

По радару вторая точка была где-то у шлюпок. Я доковылял до берега и понял, что кристалл находился ровно там, где лежала моя «ледяная скульптура». Судя по всему, камень прямо в акуле.

— Чёрт с тобой, — пробормотал я. — Лежи пока.

Разбивать глыбу сейчас — потратить кучу времени. Акула являлась моим запасом еды до весны, кристалл подождёт.

И я вернулся к сортировке «подарков». Первым вытащил изорванный грязно-серый парус весь в каких-то бурых пятнах. Ткань хорошая, пригодится, если не пытаться перевязывать раны. Встряхнув его, прикинул размеры. Ничего так, метра три на четыре. Пойдёт на тряпки, мешки, а может, на полог. Скатал в рулон, перетянул обрывком верёвки и оттащил к двери.

Следом пол руки попалась доска от корабельной обшивки, широкий горбыль сантиметров в пять толщиной, потемневший от воды. Из доски торчали три кованых гвоздя. Я перевернул доску и увидел буквы.

V I C T…

Дальше разлом. Буквы вырезаны глубоко и програшены белой краской. Виктория? Виктори? Или ещё что-то в этом роде, например, Виктор? Но скорее всего «Виктория», победа.

— Ну да, — хмыкнул я, поднимая доску. — Эти ребята определённо победители.

Доску я пристроил рядом с балкой, подойдёт для полки, да хоть даже для стола.

Оставался ящик, я заметил его ещё при первом беглом осмотре. Средних размеров, мне по пояс, сбит из досок, обугленных по краям. Вероятно, судно горело. Весь облеплен водорослями, тёмно-зелёными, склизкими, похожими на мокрые волосы. Я подтащил ящик ближе к двери, стараясь не поскользнуться, и пошёл за топором.

— Ну-ка!

Доски оказались подогнаны на совесть, плотно, углы усилены коваными скобами, крышка держалась на шести гвоздях.

Загнав лезвие топора в щель между крышкой и стенкой, надавил. Дерево заскрипело, но гвозди держали мёртво. Поплевав на ладони, налёг на топорище всем весом. Скрип перешёл в протяжный стон, похожий на тот, как орёт рассохшаяся дверь в старом доме. Первый гвоздь подался с мерзким чмоканьем, вылезая из гнезда. За ним пошёл второй, потом третий. Я перехватил топор ближе к обуху, поддел крышку с угла, и рванул со всей силы. Оставшиеся гвозди, взвизгнув, выскочили из дерева, крышка приподнялась.

Я сдвинул её в сторону и заглянул внутрь.

Ну, что там у нас?

Глава 24

— А вот и сокровище!

Нет, кроме шуток, это точно чьё-то настоящее сокровище.

Стопка книг, перетянутая размокшей бечёвкой, рогатка из светлого дерева, ручка отполирована ладонью, моток запасного резинового жгута, губная гармошка в позеленевшем латунном корпусе и на самом дне часы. Карманные, на цепочке, с откидной крышкой.

Я затащил ящик внутрь, вынул находки и поднялся на кухню.

Боцман спал у печи, свернувшись в рыжий бублик, и даже ухом не повёл.

С книг капала вода. Страницы Диккенса слиплись в плотный ком, обложка пошла волнами, буквы расплылись в фиолетовые кляксы. Кое-где ещё можно было разобрать отдельные слова: «…большие надежды…» и всё, дальше месиво. Пальцы стали липкими от бумажной каши. С Марком Твеном та же картина: иллюстрации превратились в мутные пятна, бумага рвалась от прикосновения. Джером К. Джером, «Трое в лодке». Эту книгу я читал в юности. Сейчас она напоминала мокрую газету, которую забыли на скамейке под дождём. Я разложил книги на краю печи, может, удастся спасти хотя бы что-то.

Вытерев тряпкой руки, взялся за часы. Поднял за цепочку, взвесил на ладони. Кажется, серебро, с тёмным благородным отливом. На передней крышке гравировка, изображающая переплетённые цветы и листья. Тонкая ручная работа, точно не штамповка. Откинул крышку. Стёклышко чистое, внутри ни капли, а когда поднёс часы к уху и потряс, не услышал ни хлюпанья, ни бульканья. Водонепроницаемые, что ли? Циферблат белый, чистый, римские цифры чёткие, стрелки тонкие, воронёные. На задней крышке клеймо года изготовления, 1892, а под ними вручную выточены инициалы: «M. H.». Буквы чуть заплыли от износа, но читались без труда.