Лекарь-попаданка. Трофей для дракона (СИ). Страница 40

К Ване присматривались долго, не понимая почему генерал так добр к какому-то оборванцу, а потом он растопил сердца, нашёл подход к каждому, и его стали звать Йоханес.

Ему отвели комнату в западном крыле, ближе к мастерским и складам. Светлая, с большим окном и прочным столом у стены. Я думала, он воспримет это как знак: мол, теперь ты под защитой, можешь не работать. Но уже на третий день в доме появилась глина и гончарный круг, а сын не поднимался с места несколько часов, делая горшки.

- Я не умею жить иначе, - сказал он мне позже, когда я заглянула к нему. - Дело меня кормило задолго до моего появления в этом замке и будет кормить дальше. Позволь мне заниматься тем, чем я хочу.

Конечно, я не возражала.

Моя беременность протекала спокойно, почти пугающе спокойно. Без резких болей, без тревожных снов, без магических всплесков, которых так боялся лекарь в Варругне. Тело принимало изменения как нечто естественное, словно всегда знало, что так будет.

Спустя три месяца лекарь подтвердил, что ребёнок один, а я до последнего надеялась, что второй выживет. Генерал был зол, кажется, для него это значило ещё больше, чем для меня.

Ауримант уехал неожиданно быстро, как всегда бывало, когда речь шла об империи. Приказ пришёл ночью, и утром его уже не было. Он обнял меня на прощание и обещал, что скоро вернётся, а я осталась заниматься домом и комнатами, которые активно готовила к появлению второго сына.

Дом снова стал тише, а я всё надеялась, что девочка проявится, я будто чувствовала их обоих, а потому снова просила оценить беременность врача.

Прошло ещё несколько месяцев, прежде чем лекарь - пожилой, внимательный, с руками, знающими больше, чем говорят губы, — задержался дольше обычного. Он долго слушал, хмурился, снова прикладывал ладонь, а потом отстранился и посмотрел на меня так, будто выбирал правильные слова.

- Один, - сказал он наконец. - Я вижу одного ребёнка, эрдана, мне жаль.

Слова упали мягко, и я больше не стала надеяться. Пора было принять реальность и жить дальше.

Эйлин не солгала. И мне грешно было обижаться на судьбу, которая уже вернула мне одного сына и норовила подарить второго.

В Облачных утёсах мы начинали новую жизнь медленно, осторожно. И, возможно, именно поэтому она была настоящей.

Время перестало быть ощутимым. Дни складывались в недели, недели - в месяцы, и всё это происходило так тихо, что я не заметила, как подошёл срок. Беременность будто растворилась в быте Облачных утёсов: в утреннем холоде каменных галерей, в запахе травяных настоев, в мерном стуке инструментов Йохана где-то внизу, в редких письмах от Ауриманта, которые приходили и уходили, задерживаясь в сердце.

Я ждала не с радостью - с принятием.

День родов пришёл без предупреждения. Не был отмечен ни тревожным сном, ни дурным знаком. Просто в какой-то момент внутри что-то сжалось резко, безапелляционно, будто тело решило: хватит ждать.

Боль накрыла волной. Не той, что можно терпеть молча, и не той, к которой готовят повитухи. Она была вязкой, тянущей, выматывающей, словно кто-то медленно выкручивал меня изнутри. Время распалось на вдохи, на крики, на шёпот чужих голосов, которые то приближались, то исчезали.

Я помню холод простыней, тёплые ладони на животе, резкий запах крови и трав. Помню, как упрямо держалась за край кровати, пока ребёнок желал появиться на свет, как звала не тех - брата, отца, мать - имена путались, выходили сами собой.

А потом – крик: тонкий, высокий, первый.

- Мальчик, - говорит лекарь, заворачивая малыша в простыни. – Здоровый, сильный, аура дракона чувствуется сразу. Его ждёт великое будущее, эрдана.

Мне кладут ребёнка на грудь, и мир на миг останавливается, пока служанка промокает мой пот со лба платком.

Мальчик тёплый, тяжёлый, настоящий. Лицо спокойное, словно он не проходил через боль, а просто вошёл в этот мир победителем. Черты мягкие, но уже угадывается сила: линия подбородка, плотные плечи. Когда он вздыхает, яркая, густая аура дракона разливается вокруг: уверенная, чистая, как пламя без дыма.

Я думала, что всё позади. Что это - конец боли, конец ожидания, конец страха, а потому позволила себе выдохнуть, но в этот момент тело снова сжалось: резко, жёстко, не оставляя сомнений.

Вскрикиваю, хватаясь за живот, и слышу, как рядом зашевелились люди, как меняются голоса, как тревога возвращается, и чьи-то руки забирают малыша.

- Что это? – выдыхаю, не в силах осознать до конца.

- Подождите, - бормочет лекарь, снова прикладывая ладони к моему животу, уже не уверенный, не спокойный. Его лицо бледнеет. - Но этого не может быть, - смотрит он на меня, и новая схватка накрывает снова сильнее прежней.

Глава 67

Глава 67

Я трачу на второго всё, что во мне ещё осталось.

Мысль бьётся об боль, как птица о стекло: второй ребёнок жив. Эйлин всё-таки ошиблась? Или ошибся сам мир? Страх и боль сплетаются, становятся единым плотным комком, от которого невозможно ни убежать, ни отгородиться. Я уже не кричу - голос сорван раньше. Только хриплю, сжимаю простыни, чувствуя, как тело работает само, без моего участия, выталкивая ещё одну жизнь ценой последних сил.

Ауримант ходит маятником за дверью, я ощущаю это, как и то, как он пытается помочь мне справиться со всем через нашу связь. Он слышал крик, осознал, что стал отцом, но его всё ещё не пускают ко мне в комнату, а потому волнение, принадлежащее ему, пробегает по моим жилам.

В какой-то момент я перестаю понимать, где я. Есть только давление, жжение, тьма, и вдруг резкий, высокий, пронзительный крик.

Но никто не говорит привычного: «Поздравляю».

Вместо этого - тишина. Та самая неправильная страшная тишина, в которой люди боятся дышать. Я пытаюсь приподнять голову, но она падает обратно на подушки. Лишь вижу, как лекарь и повитуха склонилась над младенцем.

- Дайте её мне, дайте, - шепчу, сама не зная, откуда уверенность, что это «она». Конечно, Эйлин говорила о дочери, но ещё она утверждала, что камень убьёт её. – Пожалуйста, я хочу на неё посмотреть.

Мне надо убедиться, что это не сон, не моё воображение рисует исключительное счастье.

Слышу, как лекарь слишком долго откашливается.

- Это девочка, - произносит он наконец, и в его голосе нет радости, только осторожность. – Девочка, - повторяет как-то грустно, переглядываясь со служанкой. Заворачивает ребёнка в ткань и передаёт повитухе, которая направляется в мою сторону с ребёнком.

И когда тёплый свёрток наконец опускают мне на грудь, я забываю, как дышать, потому что она другая.

Волосы у неё светлые, но не пшеничные или русые, именно золотые, словно впитавшие солнечный свет. Глаза - небесные, слишком светлые для новорождённого, будто в них отражается небо над Облачными утёсами. А кожа…

Я замираю, смотря на дочку во все глаза, а потом раскутываю её, чтобы осмотреть. По всему телу островками разбрызганы мелкие чешуйки. Тонкие, почти прозрачные, но переливающиеся золотом при каждом движении. Не грубые, не опасные: красивые, как узор, оставленный светом, но именно это отличает её от любого другого ребёнка, как аномалию.

- Что с ней? - выдыхаю. - Она больна?

Лекарь качает головой задумчиво.

- Не берусь говорить с уверенностью, - произносит он тихо. – Но, кажется, ваша дочь - избранная.

Слово ложится тяжело, как приговор, испуганно смотрю на него, осознавая, что за неё мне придётся бороться всю жизнь.

- Что это значит?

Он отходит на шаг, словно давая мне пространство, но продолжает говорить, задумчиво глядя на малышку.

- Она – солнцерождённая, как и её брат. И если в нём заключена сила рода – Оуэл, то в ней – будущее. Избранные, рождённые под знаком чистого света, не связанного с родовой магией, появляются очень редко. Раз в триста, а то и пятьсот лет. Это благословение богов, дарующих империи провидцев.

Ребёнок не принадлежит ни одному дому, ни одной династии, ни одному родителю. Он видит невозможное, неизбежное. Не пути - узлы судьбы. И он не может расти в обычной семье, но его ждёт великое будущее.