Смоленское лето (СИ). Страница 25

У машины Морозов натягивал шлемофон неловко: прижал левое ухо так, что край завернулся. Я молча подошёл, поправил.

— Спасибо, товарищ лейтенант. — И тут же исправился: — Лёша. — Лёша или Соколов в воздухе. Без отчества. Так быстрее. — Понял.

Прокопенко стоял у крыла семёрки, тряпка из заднего кармана была наполовину вытащена. Он осмотрел меня сверху донизу, как смотрят на человека, который собрался куда-то, куда лучше не собираться. — Командир. — Старшина. — Заход — ваш. Не злите машину. — Не буду.

Он перекрестился. Мелко, у бедра. Думал, что я не вижу. Я делал вид, что не видел уже четвёртый раз.

В воздухе Морозов держался ровно. Не идеально, но ровно. Когда я качнул крылом, он повторил с задержкой в полсекунды — нормальная задержка для первого вылета. На развороте к колонне его машина пошла чуть шире — он не зажал внутреннюю педаль так плотно, как нужно. Я не стал поправлять в эфире. Это объясню вечером, у машины, — иначе впитывается.

Колонна была — десяток грузовиков, два тягача, одна спарка зениток в голове, одна в хвосте. Без танков. Маленькая работа.

Я зашёл первым, под тридцать. Эрэсы — пара, по тягачу. Тягач встал, задымил. Из правой ШВАК — короткая по голове колонны, по спарке: одна машина зенитчиков опрокинулась, вторая замолчала. Левая прошла без заклинивания, третий раз подряд.

Морозов зашёл следом. Угол держал. Эрэсы ушли в кювет рядом с грузовиком — не попал, но и не сорвал заход. Из пушки прошёлся коротко, по корпусам. Один грузовик загорелся.

Зенитки задней спарки достали меня уже на отходе. Три пробоины в крыло, без силовых.

Морозов сел вторым, через две минуты после меня. Я уже выбирался из кабины, когда увидел, как он спрыгивает с крыла — спрыгнул нормально, без шатания, но дошёл до Прокопенко на негнущихся ногах, как ходят после первого вылета все.

Прокопенко молча подал ему фляжку. Морозов попил, вытер губы рукавом. — Спасибо, старшина.

Я сел рядом с ним на ящик из-под боезапаса.

— Ну? — спросил я негромко.

Он молчал. Долго. Минуту, наверное. Потом наконец заговорил: — Тихо там. Внутри. Я думал, страшно будет. А там тихо. — Это потом приходит. — Когда? — У всех по-разному.

Он подумал и спросил ещё: — У вас уже было?

Я не ответил сразу. У Соколова — было, я видел отметку в его лётной книжке: ещё в апреле, в училище, он садился с пробитым радиатором на учебной зоне. И сел нормально. Это знание сейчас было моим — единственное, что уверенно могло передаться от Соколова к тому, кто сидел теперь в его теле.

— Было. Один раз.

Он не уточнил, когда. Уже вставал, чтобы идти в землянку, как вдруг повернулся: — Лёш… а заход у вас правда такой? Под тридцать? — Угол выбираешь по дыму и по высоте. У наставления — двадцать. У меня — иногда тридцать. Завтра объясню на земле.

Он мотнул подбородком и пошёл. На ходу шагал чуть осторожнее, чем утром, как будто проверял, твёрдая ли под ним земля.

Двадцать пятого утром Беляев вызвал меня в палатку.

В палатке стоял майор Волошин.

Я его раньше видел в столовой и на построениях полка, но плотно не пересекался. Третья эскадрилья жила своим хозяйством, на дальнем краю аэродрома. Волошин был выше меня на полголовы, плечи широкие, лицо прямое и тяжёлое, с маленькими цепкими глазами под чёрными бровями. На груди — медаль «За боевые заслуги», ещё финская. Голос низкий, чуть хрипловатый.

— Соколов, — представил Беляев. — Майор Волошин ставит сегодняшнюю задачу. Совместный вылет — две четвёрки от первой и третьей. Старший — майор. Слушаем.

Волошин развернул карту на ящике. Показал пальцем.

— Колонна. Шоссе западнее Орши. Танковый взвод на марше, тягачи, грузовики с пехотой. Цель близкая, сорок минут туда и обратно. Подъём через двадцать минут.

Я глянул на карту. Глянул на угол часов в палатке.

— Товарищ майор, прикрытие?

Волошин повернул голову.

— Прикрытие задерживается. Мы пойдём раньше. — Через сколько идёт прикрытие? — Через два часа. Ждать не будем. Колонна уйдёт.

Я выдохнул. Не носом — обычно. Он не должен был это заметить.

— Товарищ майор, район западнее Орши на этой неделе — два «Мессера» нас встречали уже. И не из дальних. Из ближних, оршанских. Прикрытие нужно. — Лейтенант, — отрезал Волошин ровно. — Вы повторяете. Я слышал. — Я повторяю, потому что без прикрытия мы потеряем половину группы, товарищ майор.

Тут он первый раз глянул на меня прямо. И я понял — это не «слышу подчинённого, обдумываю». Это «запоминаю».

— У вас сколько вылетов, лейтенант? — Восемь в строю, товарищ майор. — У меня — двести двадцать. Финская, плюс это лето. Кто из нас лучше знает, когда идти можно? — Тот, кто помнит про прикрытие, товарищ майор.

Беляев у меня за плечом переступил с ноги на ногу. Не вмешался. Я почувствовал это переступание, как если бы он мне в спину положил ладонь и тут же её убрал. Он слышал. Он был на моей стороне. Но он не вмешивался.

И за этим невмешательством стояло то, чего никто из нас вслух не называл. Третий день после приказа. «Бездействие». «Потеря управления». «Приговор приведён в исполнение». Каждый командир в полку — от ротного до Трофимова — теперь дважды думал, прежде чем сказать «не пойдём». Лучше, безопаснее, было пойти. Лучше, безопаснее, было выполнить. И Волошин это понимал, кажется, даже чётче Беляева.

Волошин медленно повёл шеей справа налево, потом обратно.

— Соколов. Я не люблю повторять. Подъём через двадцать минут. Понял?

В палатке пахло пыльной парусиной и нагретой картой. Где-то снаружи Прокопенко гремел ключом по ящику с инструментом, и стук уходил в воздух глухо, без отзвука. Я слышал свой пульс на левом виске.

Я выдохнул второй раз. Громче. Намеренно.

— Не понял, товарищ майор. Я отказываюсь идти этим вылетом без прикрытия. Прошу разрешения доложить командиру полка.

В палатке стало очень тихо.

Беляев кашлянул. Не резко, не показательно — просто кашлянул, как кашляют в неудобной паузе.

— Товарищ майор. Полагаю, лейтенант имеет основания. Я тоже считаю, что без прикрытия по этому квадрату не пойдём. Идёмте к Трофимову.

Волошин переменился. Не выпрямился, наоборот, чуть опустил плечи. Как будто понял, что один на один теперь его не вытащит.

— Идёмте, — обронил он коротко.

Трофимов был у себя — в землянке штаба, над картой. Услышал, не отрывая глаз от планшета, и спросил негромко: — Что у вас.

Беляев изложил. Без оценок, фактически: Волошин ставит вылет на немедленное исполнение, прикрытие будет через два часа, район даёт за неделю две встречи с «Мессерами», лейтенант Соколов отказывается идти без прикрытия, я, Беляев, согласен с лейтенантом. Дальше — на ваше усмотрение, товарищ майор.

Трофимов слушал, не двигаясь. Когда Беляев замолчал — потёр большим пальцем подбородок снизу вверх, четыре раза. Потом перевёл глаза на Волошина.

— Иван Дмитриевич. Колонна не уйдёт за два часа. У нас данные с трёх ноль-ноль: она встала на ремонт, головной тягач тащит на буксире второй. Через два часа она будет там же или почти там же.

Волошин молчал, глядя в верхний край карты.

— Подъём через два с половиной часа. К этому времени прикрытие будет на полосе. Идёте вместе.

— Есть. — Голос Волошина стал совсем деревянный.

— Идите. Все. — Трофимов снова склонился над картой.

Мы вышли. Волошин — первый, я — последним. Он не оглянулся.

Беляев у входа в палатку остановил меня одним движением: придержал за плечо легко и тут же отпустил. — Соколов. — Слушаю, товарищ капитан. — Молодец.

Это было второе слово Беляева мне за том, после «учится» в десятых числах июля. Он повернулся и пошёл к своей машине, не дождавшись моего «есть».

Два с половиной часа в землянке тянулись непривычно. Все поняли, что вылет переносится, никто не спрашивал почему. Шестаковская койка по-прежнему стояла застеленной у дальней стены — её не разбирали, никто не садился. Жорка лежал на верхнем ярусе, листал чью-то книгу без обложки. Через час он спустился, подошёл к моим нарам, сел рядом.