Смоленское лето (СИ). Страница 26

— Лёш. — Что. — Без прикрытия не идём. — Не идём. — А ставил Волошин? — Волошин. — А Беляев? — Со мной. И Трофимов.

Жорка поскрёб подбородок. Подбородок у него с утра не был выбрит — на нём успела вырасти короткая чёрная щетина.

— Лёш. — Что. — Ну ты крепкий.

Он не сказал это с одобрением. И не с упрёком. Скорее как констатацию вещи, которую ему хотелось бы понять, но он не понимал. И ушёл к окну.

Истребители прикрытия пришли через два часа десять минут, на десять минут раньше срока. «И-шестнадцатые» из соседнего полка, простояли у нас на полосе минут двадцать — заправлялись, командир их, незнакомый старший лейтенант с обгоревшим лицом, переговорил с Беляевым у его машины. Беляев показал на карте район и квадрат. Тот мотнул подбородком и пошёл к своей машине.

В половину третьего мы пошли. Восьмёрка штурмовиков, четвёрка истребителей сверху. И-16 держались выше и чуть впереди. Не купол, не защита от всего — просто четыре своих машины там, где утром было пусто.

Подход на шестьсот. Воздух был сухой, тёплый, дрожал под крылом мелкой струёй. Я слышал в шлемофоне ровный фон работы РСИ, изредка короткие пробы прикрытия — «двадцатый, двадцатый, я двадцать первый, как меня». Беляев молчал. Перед целью я прошёлся глазами по приборам — обороты в норме, температура масла на верхнем краю зелёного поля, давление в рукоятке шасси держалось без потерь. Семёрка шла ровно.

На колонне всё было как в трёх ноль-ноль: тягач тащил тягач, грузовики вокруг, спарки зениток уже изготовились по периметру. Две сразу подняли стволы, как только увидели нас, — и над строем встали первые трассы, узкие, белые, идущие наклонно вверх. Прошли мимо. Беляев в эфире — коротко, без выражения:

— Звено — за мной. Заход.

Я взял ручку на себя, потом плавно от себя — машина клюнула в горизонт, нос пошёл вниз, угол тридцать, пыль с пола кабины поднялась к коленям. В прицеле рос второй тягач, тёмный, с белым пятном брезента на кабине. Жорка справа держался ровно, в правом крыле, угол повторил с задержкой в долю секунды. Я нажал гашетку эрэсов — машину коротко тряхнуло, две полосы дыма ушли вперёд и вниз, разрывы легли — один в борт тягача, второй в кювет рядом. Тягач завалился набок, из моторной части повалил чёрный дым. Я добавил из правой ШВАК — короткой, по грузовикам сразу за тягачом. Один загорелся. Левая ШВАК прошла без заклинивания.

Перегрузка на выходе вдавила в сиденье на пару секунд, потом отпустила. Кровь от глаз отошла, картинка вернулась. В крыло где-то слева ударило тупо, как будто кто-то снаружи стукнул кулаком, — и сразу второй удар, и третий. Зенитки задней спарки достали. Я бросил машину влево, ушёл от линии трасс, вышел на восток, потом в разворот и снова на цель. На развороте боковым зрением проверил ведомого — Жорка держался, дистанция ровная.

Второй заход. Эрэсы — последняя пара — по головному тягачу, тому, что тащил на буксире. Первый разрыв близко, второй прямо по моторной части. Тягач остановился. Колонна теперь точно никуда не уйдёт. На выходе ещё одна трасса прошла под крылом — близко, я почувствовал, как машину дёрнуло вверх восходящей струёй от разрыва.

Третий заход — без эрэсов, чистой пушкой, уже по грузовикам, которые пытались съехать в поле. Пыль и дым стояли над дорогой плотным столбом, через него еле виднелись машины внизу. Я держал гашетку короткими, отдача шла в правое плечо ровными толчками. Левая опять без заклинивания.

— Все домой. — Беляев коротко.

В наборе я проверил приборы. Стрелка масла к красной зоне не подошла. Обороты держались. Скорость нормальная. Машина шла ровно, только в правое крыло чуть тянуло — в нём, видимо, и сидели те три или четыре пробоины, что попали при первом выходе. Я компенсировал триммером, дал ногой левую педаль на пол-четверти и подержал — машина выровнялась. Жорке, я слышал в эфире, прошило стабилизатор: его машина шла домой с лёгким рысканьем, он дважды попросил «двадцать первого» сдвинуться вправо, чтобы посадить второго «шестнадцатого» рядом для ориентира. «Двадцать первый» сдвинулся.

«Мессеров» не было. Не пришли.

Все восемь сели. Прикрытие ушло своим курсом, не садилось, помахало крыльями над полосой и пошло на восток.

После посадки Прокопенко уже шёл к семёрке от ангара с тряпкой в руке. Не торопился — он редко торопился, но и не медлил. Подождал, пока я выпрыгну с крыла, и обошёл машину сначала по правой стороне, ладонью проверяя края пробоин. Ничего не сказал. Обернулся, мотнул подбородком на крыло: видел, заварю. Я мотнул в ответ.

Вечером я вышел к стоянке. Хотел постоять у машины один. Не для дела, для головы.

Прокопенко уже закончил с пробоинами и ушёл в ангар. Семёрка стояла одна, борт ровный, на крыле в трёх местах — заплаты с белыми ободками сварки, ещё не закрашенные. Закат гас за дальним капониром, медленно отдавая последний свет полосе. Где-то дальше, у второй эскадрильи, пыхтел движок аэродромной полуторки, водитель привычно прогревал на холостых.

Волошин пришёл из темноты со стороны третьей эскадрильи. Я услышал шаги раньше, чем увидел: тяжёлые, ровные. Он подошёл и остановился в двух шагах от меня. Папироса горела в углу рта, край её чуть подрагивал.

Я не повернулся. Стоял боком, делая вид, что осматриваю стойку шасси. — Соколов. — Слушаю, товарищ майор.

Он подошёл вплотную. Запах табака — крепкий, не Беломор, что-то из третьей эскадрильи, у них были другие запасы.

— Ты сегодня много на себя взял. — Сказано тихо. Так тихо, как говорят, чтобы не услышал второй.

Я молчал, не сводя глаз со стойки шасси.

— Ты молодой. Ты летаешь восьмой раз. Ты в полку два месяца. А я в авиации с двадцать восьмого года. Ты понял, что ты сегодня сделал? — Я отказался от вылета без прикрытия, товарищ майор. — Ты пошёл через мою голову. — Я попросил разрешения доложить командиру полка.

Он усмехнулся. Не улыбнулся, а усмехнулся, через нос, коротко.

— Ты, Соколов, на войне второй месяц. А я тебя ещё поломаю. Понял?

Я повернулся к нему. Прямо. Не вытянулся, стоял, как стоял. Старая привычка пилота: когда тебе говорят, что тебя поломают, не отводи глаз. Не дёргайся. Не повышай голос. Стой ровно — и человек напротив сам понимает, что ломать тебя будет дольше, чем он рассчитывал.

— Так точно, товарищ майор. Понял.

Он смотрел на меня ещё секунды три. Потом мотнул подбородком — папироса ушла в темноту, искра прочертила дугу — и ушёл, не оглядываясь.

Я остался у семёрки один.

На крыле темнели свежие заплаты. Прокопенко ещё не успел их закрасить, и в сумерках они смотрелись белёсыми пятнами на зелёной плоскости. Я провёл пальцем по краю одной — металл был тёплый после дня. От запаха масла стало спокойнее. Машинное масло пахнет одинаково везде, где человек перед взлётом доверяет железу больше, чем словам.

Нажил врага.

Не первого в жизни. Но первого здесь. И, кажется, такого, который умел ждать.

Глава 10

Двадцать шестого июля под утро эфир замолчал.

До трёх ночи на нашу частоту приходили обрывки 172-й сд из-под Могилёва. Голоса были разные — командирские, усталые, один совсем молодой, со сбитым дыханием. Передавали короткое: «Прорываемся», «Танки слева», «Боеприпас на исходе», «Кто слышит — Могилёв». Радист в эфирной палатке записывал в журнал, не успевал. Потом передачи стали реже. Потом — две минуты тишины. Потом — одно слово, не разобрал какое, и частота стала чистой.

К трём — только шум в наушниках, ровный, как ветер в трубе.

Я вышел на стоянку покурить.

Ночь была сухая, без луны. Под звёздами, выгоревшими до тусклого, угадывались силуэты машин в капонирах. От бензозаправщика тянуло тёплой металлической вонью; кто-то опять не подкатил его под маскировку. На дальнем краю полосы — оранжевая точка папироски.

Прокопенко.

Я подошёл. Он молча достал кисет, протянул. Спичек у меня не было — он чиркнул свою, прикрыл ладонью, дал прикурить.