Тень Элларии. Страница 39

— Успокойся, — пробормотал я себе под нос, не заботясь о том, слышит ли кто-то. — Всё правильно. Так и должно быть.

Я пытался зацепиться за логику, за холодные рассуждения, за ту часть себя, которая всегда принимала решения без лишних эмоций. Она говорила: «Ты сделал, что должен. Ты ушёл. Ты не разрушил. Ты дал ей шанс». И это было правдой.

Но была и другая часть. Та, что не поддавалась расчётам. Её не удавалось заткнуть ни алкоголем, ни рассуждениями, ни привычной отстраненностью. Она билась внутри, как запертый зверь, и от этого становилось только хуже.

Я допил кружку и поставил её на стол резче, чем хотел.

«Позже», — подумал я. — «Может быть, позже».

Не сейчас. Не тогда, когда всё только выстроилось. Если я и появлюсь снова в её жизни, то не как ошибка прошлого, не как тень лета, а как кто-то, кто не разрушит её мир одним своим присутствием. Или не появлюсь вовсе.

Эта мысль была одновременно утешением и приговором.

Я поднялся, пошатнувшись, бросил на стол монеты, даже не проверяя, хватит ли, и направился к выходу. Где-то на самом дне уже начинало выстраиваться знакомое, холодное равновесие.

Если она счастлива — значит, я сделал всё правильно.

Даже если самому от этого невыносимо.

Глава 24. Виолетта

Я никогда не буду счастливой.

С этой мыслью я разглядывала своё отражение в зеркале, пока вокруг меня, словно по отработанному ритуалу, кружила прислуга, поправляя ткань, закалывая волосы, проверяя каждую складку и каждую деталь. В зеркале была не я. Точнее, не та, к которой я привыкла. Белоснежное платье с тонкой вышивкой, жемчуг на шее, аккуратно уложенные волосы, в которые вплетали живые цветы, и взгляд… спокойный и собранный. Такой, каким он обязан быть сегодня.

Двор с самого утра гудел как улей. Слуги сновали по коридорам, отовсюду доносились приглушённые голоса. Ароматы лилий и благовоний смешивались с запахом свежей выпечки, предназначенной для пира. Где-то внизу настраивали инструменты и расставляли столы. Весь этот шум жизни словно существовал отдельно от меня.

— Ваше Высочество, — мягко окликнула одна из служанок, расправляя рукав моего платья, — если вы немного приподнимете плечо…

Я подчинилась, взглянув на неё, а потом снова уставилась в собственные глаза. Где-то глубоко в душе воцарилась тишина: ни паники, ни истерики, ни слёз. Наверное, именно этого от меня и ждали. Сдержанности. Достоинства. Покорности.

В дверь постучали.

— Войдите, — отозвалась я.

И в комнату впорхнули придворные дамы. Марселла, как всегда, безупречная, с одобрительным взглядом, Элеонор, чуть взволнованная, будто это её собственная свадьба, и Иветта, чьё любопытство невозможно было скрыть даже в такой день. Они замерли у порога, и на мгновение в спальне воцарилось безмолвие.

— Виолетта… — протянула Марселла, подходя ближе. — Ты выглядишь великолепно. По-настоящему по-королевски.

— Настоящая невеста, — добавила Элеонор с робкой улыбкой. — Все будут в восторге.

Я кивнула, принимая комплименты без тени протеста, но и без искреннего отклика. Иветта подошла ближе, склонилась ко мне и шепнула, почти заговорщически:

— Ты такая спокойная. Я бы на твоём месте уже не могла дышать от волнения.

Я посмотрела на неё в отражении и едва заметно улыбнулась.

— Я просто устала волноваться заранее.

Это была почти правда.

Придворные дамы ещё покрутились вокруг, обмениваясь новостями о прибывших гостях и убранстве залов, а затем, словно осознав свою ненужность, одна за другой исчезли, оставив после себя лишь густой шлейф дорогих духов.

Сразу после этого в комнату вошла матушка

Она остановилась у двери и какое-то время молча изучала меня. В её глазах читалось всё: гордость, напряжение, затаённая печаль и нечто более тёмное, чего я не желала касаться. Розмари приблизилась, положила ладони мне на плечи и слегка сжала их, словно убеждаясь в моей реальности.

— Ты прекрасна, — произнесла она вполголоса.

— Я знаю, — ответила я так же тихо.

Она поправила выбившуюся прядь у моего виска, затем её взор скользнул ниже, к кулону на шее. Я заметила, как на миг она оцепенела, но промолчала. И я была бесконечно благодарна ей за это молчание. Казалось, что лишь этот холодный камень способен придать мне сил пережить этот день.

— Пора. Гости уже собираются.

Слуги отступили, позволяя мне подняться. Платье оказалось тяжелее, чем я ожидала, и я на мгновение пошатнулась, но тут же обрела равновесие. Я — будущая королева, к роли которой мне ещё предстоит приготовиться. Всегда играть свою партию, не распыляться на эмоции, делать всё, чтобы власть оставалась в руках.

Пожалуй, к этому мне стоит стремиться: заручиться поддержкой сторонников, чтобы удержаться на плаву, помогать Корнелиусу и не пропускать интриги, способные стоить жизни…

Я ещё раз взглянула на жемчуг, на белизну ткани и собственное бесстрастное лицо. В голове вновь прозвучала та самая мысль, но уже без боли, как сухая констатация факта: я никогда не буду счастливой.

Сад встретил меня ослепительным светом.

Он был залит солнцем, таким ясным и чистым, будто само небо решило благословить происходящее. Белые дорожки, устланные лепестками, тянулись к арке, увитой живыми цветами и тонкими лентами, что едва заметно колыхались от ветра. Музыка зазвучала мягко и торжественно, и все разговоры стихли, словно мир задержал дыхание.

Я вышла.

Шаг за шагом, чувствуя, как подол платья скользит по камню, как десятки одобрительных, любопытных и оценивающих взглядов касаются кожи. Я шла рядом с матушкой, держа спину прямо, голову — высоко. Только внутри всё сжималось, будто каждый дюйм приближал меня не к началу, а к окончательному приговору, вынесенному за меня. Впереди, в светлом парадном костюме, безупречный и уверенный, стоял Корнелиус. Он выглядел так, словно это была очередная сцена, где он безукоризненно знал свою роль.

Когда я подошла ближе, он наклонился ко мне и тихо прошептал:

— Дыши. Всё идёт как надо.

Я кивнула и тем самым позволила церемониймейстеру начать.

Слова звучали безупречно. Слишком складно. О долге, о союзе, о будущем, о силе дома и благополучии королевства. О том, как этот брак станет символом единства и стабильности. Я слушала, но смысл скользил мимо, не задерживаясь. Мысли уносились туда, где было лето, свобода, смех без свидетелей и ощущение, что мир может быть иным.

Когда настало время клятв, я почувствовала, как дрогнули пальцы.

Корнелиус заговорил первым. Его голос был ровным и уверенным, он произносил слова так, словно действительно верил в них. Или, по крайней мере, умел заставить поверить других. Он обещал поддержку и уважение, и люди вокруг внимали ему с одобрением, а некоторые даже с умилением.

А потом настала моя очередь.

Я открыла рот и вдруг не смогла вымолвить ни звука. Горло сжалось, дыхание сбилось, а в глазах защипало. Слёзы подступили стремительно, и я ощутила, как они катятся по щекам, оставляя горячие следы. Где-то в толпе ахнули, кто-то прошептал что-то вроде «как трогательно». Я почти видела, как на глазах рождается легенда: невеста плачет от избытка чувств и важности момента.

Но я знала правду.

Я плакала потому, что сердце кричало: «Так быть не должно!». Потому что казалось, будто я стою на краю обрыва, не имея возможности сделать шаг в сторону. Потому что где-то глубоко жила глупая, отчаянная надежда, что сейчас, именно сейчас, случится что-то невозможное. Что в сад ворвётся кто-то запыхавшийся, нарушит чинный порядок, сорвёт церемонию и скажет те самые слова. Ноа… или хотя бы кто-то, кто напомнит, что у меня когда-то был выбор.

Ничего не произошло.

Музыка продолжала играть, солнце светило всё так же ярко, Корнелиус стоял рядом, сжимая мою руку чуть крепче. И я всё-таки произнесла слова клятвы. Тихо, но чётко. До конца.

Когда церемония завершилась, сад взорвался аплодисментами. Нас поздравляли, улыбались, бросали цветы, и я снова надела на себя нужную маску. Мы миновали ликующую толпу и вскоре переместились в главный зал, где уже всё подготовили для празднества.