Ревизия (СИ). Страница 15

Я потянулся к прикроватному столику, взял тяжелый медный колокольчик и решительно встряхнул его.

Дверь распахнулась мгновенно, словно там только этого и ждали. На пороге вырос Иван Бутурлин. У него было свое задание. Я всерьез рассматривал его как третьего кандидата на ту процедуру, которую языком двадцатого века можно было бы назвать ласковым словом «экспроприация». Те колоссальные суммы, которые прямо сейчас изымались из подвалов Меншикова и Толстого, а теперь еще и горы золотой посуды, которую свозил в казну Долгоруков — всё это было чудовищным соблазном. Такие богатства, лежащие без должного контроля, могли бы смутить абсолютного аскета и сподвигнуть на воровство даже святого. Двоим сложно договориться, троим еще сложнее. Тем более, когда у каждого одно и тоже задание — следить за достоверностью счета.

— Антона Мануиловича Девиера ко мне! — скомандовал я.

Бутурлин коротко поклонился и шагнул назад, широко распахивая тяжелые створки дверей. В образовавшийся проем я успел увидеть, что в приемной перед императорской опочивальней яблоку негде было упасть от набившихся туда вельмож. А в первом ряду, плотно прижавшись друг к другу плечами и буквально искря от взаимной ненависти и соперничества, стояли канцлер Головкин, Остерман и Бестужев. Ждут, стервятники.

Через минуту в спальню упругим шагом вошел Девиер. Очередной серьезный разговор и важнейший сдвиг в империи. Ну это если мне приглянется человек, о котором я знал только хорошее. Но мало ли…

Глава 7

Петербург.

2 февраля 1725 года.

Тень от массивного бронзового шандала медленно ползла по столешнице, заваленной свитками и картами. Двое дворцовых служителей в темных суконных кафтанах двигались по кабинету бесшумно, как тени. Они методично вытаскивали оплывшие огарки, счищали натекший воск и вставляли новые, длинные свечи.

Сколько же только я один денег выжигаю относительно ярким светом от множества свечей? Много. Но это если не начать серьезно внедрять пчеловодство. Вот прям руки чешутся написать пособие, а потом строго-настрого приказать всем губернаторам, под страхом увольнения, строить ульи, растить пчелиные семьи, медогонки… Ленин электричество считал одним из достижений новой, большевистской власти. Я… Даешь свечи в каждый дом!

А пока пространство кабинета — с его высокими, теряющимися в полумраке сводами, тяжелыми дубовыми панелями и запахом гари — давило.

— Как твое имя? — нарушил я тишину.

Человек, стоявший по ту сторону стола, вздрогнул.

Он замер в пяти шагах от меня. Широкоплечий, сутуловатый, с обветренным лицом и тяжелым взглядом исподлобья. Воздух вокруг него едва уловимо пах дегтем, немытым телом и ружейным маслом. Этот запах резко диссонировал с дворцовой обстановкой.

— Про здравие твое не пытаю. Блюментрост-медикус докладывал мне, как тебя лечил. И ведаю я имя твое. Настоящее ли оно… — сказал я и посмотрел в глаза своему спасителю.

Гвардеец молчал. По его напряженной шее, врезавшейся в жесткий воротник, было видно: он чувствует себя здесь как медведь на паркете. Если бы ему сейчас предложили выбор — стоять вот так, под моим взглядом, пока слуги возятся со свечами, или пойти в штыковую на шведскую батарею, он бы, не раздумывая, выбрал второе.

Служители закончили, собрали все почти сгоревшие свечи, поставили и зажгли новые. Через часов пять придут снова менять. Старший из них коротко поклонился, не поднимая глаз, и оба неслышно вышли в коридор. Тяжелая дверь с глухим стуком закрылась. Мы остались одни.

— Ну же! Мы одни. Говори! — я сцепил пальцы, опершись локтями о стол.

Сержант судорожно втянул воздух носом. Его руки, сжимавшие треуголку, побелели в костяшках.

— Прошу простить меня, Ваше Императорское Величество, — голос оказался глухим, с хрипотцой, будто сорванным на ветру. — Корней. Архипов сын Чеботарь. Рядовой Каргопольского драгунского полка. Служу под своим именем. Зачем менять-то было, коли бумаг никто и не вел, никому и дела не было, что я за иного в рекруты пошел.

Я чуть откинулся в кресле, скользнув взглядом по его фигуре. Зеленое сукно мундира потерто на локтях. Не его размер. Словно бы с кого снял и нацепил, не имея понятия, как нужно «нести» мундир.

— Какой же ты рядовой, ежели в сержантском чине предстоишь передо мной? — ровным тоном спросил я.

В голове сразу всплыл мой собственный приказ. Сразу после того, как все закончилось, я велел генералу Матюшкину немедленно, не дожидаясь бумажной волокиты, повысить всех, кто с первой минуты встал в оцепление и не дрогнул. Костяк той случайной роты, что стала моей охраной.

Нужно будет, конечно, затребовать списки. Поручить кому-нибудь въедливому проверить, не случилось ли там обычного армейского головотяпства. Матюшкин мог легко протащить в герои пару-тройку племянников или нужных людей, щедро отсыпав им чины. Этот драгун, судя по всему, перепрыгнул сразу через две, а то и три ступени.

Но я смотрел на это прагматично. Далеко не каждый армеец — не лощеный гвардеец, а простой линейный вояка — способен без раздумий шагнуть под пулю, закрывая собой государя. Это инстинкт, который не вбить палками на плацу. И я собирался «залить» в головы всей армии другое: защита императора — это главная лотерея в их несладкой солдатской жизни. Закроешь грудью — и если выживешь, получишь столько, сколько не выслужишь за тридцать лет. Ну и что это священный долг каждого. Идеология без материального обеспечения, на мой взгляд, работает слабее, чем с оным.

Но фокус был в том, что я уже знал, кто стоит передо мной.

Сбоку от меня, под пресс-папье, лежал короткий рапорт, наведенный через канцелярию. Простой драгун. Каргопольский полк сейчас вообще стоял далеко от столицы. Как он оказался у моих дверей в нужный момент? Вроде бы как был посыльным в Петербурге привез какие-то реляции и прибыл за полковой казной, которая истощилась еще полгода назад.

Я смотрел на Корнея Чеботаря. Жилистый, битый. Судя по выправке и мозолям — опытный вояка, не первый год тянущий лямку. Но в его деле зияли дыры. Точнее — системная проблема. Он либо патологически не умел подчиняться, либо ему катастрофически не везло, и им всегда командовали идиоты. Во второе я не верил.

Скорее, передо мной стоял один из тех тяжелых людей, которые режут правду-матку в лицо и имеют свое собственное, непробиваемое мнение по любому вопросу. Ну почти, как я. И это, опять же, подкупало.

Для армии он — головная боль. Для моей личной охраны сейчас — идеальный материал.

К тому же, родом он был с юга. Астраханская волость. Дикий край, граница. Там постоянно резались со степняками, там привыкли спать вполглаза, и там, в кабаках, до сих пор витал невыветрившийся дух Стеньки Разина. Саблю в руки берут чаще, чем лопату. Покладистые оттуда не возвращаются.

Я выдержал паузу. Тишину в кабинете нарушало лишь слабое шипение фитилей в новых свечах.

— За что разжалован был из сержантов? — спросил я спокойно, не повышая голоса. — Ты же был в чине.

Чеботарь замер. Его взгляд, до этого упертый куда-то в пуговицу на моем камзоле, медленно поднялся и встретился с моим. В серых глазах драгуна мелькнуло что-то тяжелое, волчье.

Опять возникла пауза. Тяжелая, вязкая тишина, в которой было слышно лишь как за окнами петербургский ветер бьет мелкой изморозью в толстые стекла кабинета.

Я смотрел на драгуна поверх сцепленных пальцев. Это молчание не было следствием солдатской тугодумности. В неровном, дрожащем свете свечей я почти физически ощущал, как за неподвижным, рубленым лицом Чеботаря со скрипом проворачиваются шестеренки. Он не пугался и не искал оправданий — он просчитывал варианты ответов.

Возможно, здесь работало правило «рыбак рыбака видит издалека». Я уловил в нем ту холодную, прагматичную цепкость ума, которая при должной огранке позволяет человеку легко читать статистику, сводки и делать выводы.

Ему катастрофически не хватало системного образования и лоска, но природного интеллекта было в избытке. В его серых глазах на секунду мелькнуло понимание: он осознал, что я не просто задаю вопросы. Он понял, что на столе передо мной лежат не пустые бланки, а выжимка из его личного дела. Я собрал на него всю доступную информацию, и он это прочитал по моему тону.