Ревизия (СИ). Страница 14

— Ну что, девки, порыдали? — я криво усмехнулся, попытавшись приподняться на локтях.

Служанка Грета, тенью метнувшаяся из угла, тут же ловко подбила и подложила мне под спину еще пару пуховых подушек.

— А теперь утрите носы, ступайте прочь и несите благую весть: с государем всё в полном порядке! Сызнову меня Богородица оградила, — повелительно бросил я, указывая пальцем на дубовые двери. — Рассказывайте всем, что царь третьи сутки ночами не спал о благе государственном думая, вот и утомился. Просто уснул в санях. А нынче снова работать будет и принимать людей нужных. Ступайте!

Родственники, неожиданно проявившие такое участие в моей судьбе (и мне хотелось бы верить, что хоть на малую долю искреннее), послушно потянулись к выходу.

Но прежде чем двери закрылись, я приказал остаться Феофану Прокоповичу. А затем велел позвать из коридора генерал-майора Матюшкина, который лично нес караул у моих покоев.

Когда мы остались втроем, не считая молчаливой тени гвардейца, я вперил тяжелый взгляд в архиепископа.

— Владыко, — жестко начал я. — Тебе поручаю архиважное дело. Прямо сейчас разошли предписания всем настоятелям столичных храмов. Завтра на службах они должны благодарить Господа за мое очередное чудесное избавление. И пусть пастве вдалбливают: меня охраняет сама Пресвятая Богородица для завершения великих, богоугодных дел. Пусть говорят про свет с небес на площади. Понял меня?

— Исполню в точности, Ваше Величество, — низко поклонился Феофан, умные глаза которого блеснули пониманием.

Он становился моим главным идеологом, моим министром пропаганды. Церковный амвон в этом веке — мощнейший рупор, круче любого телевизора.

Потому что с официальными СМИ в империи была настоящая катастрофа. Существовала лишь одна печатная газета — «Ведомости», и то, как она работала, вызывало у меня зубовный скрежет.

Только вчера они соизволили выпустить номер со статьей о моем исцелении от смертельной болезни. Хотя я требовал дать материал в печать немедленно! И как они это написали? Вместо хлесткого, духоподъемного репортажа о божественных знаках и свечении над Зимним дворцом, эти бумагомараки выдали текст таким сухим, зубодробительным канцелярским языком, словно составляли аналитическую записку о сальдо торгового баланса империи за прошедший квартал. Читать это было невозможно. Никакой работы с эмоциями целевой аудитории!

Эту информационную богадельню тоже придется разгонять и строить заново. Но это завтра. А сейчас у меня в спальне стоял шеф госбезопасности Матюшкин, и пришло время заняться теми, кто пытался проделать во мне лишние отверстия.

Даже мне, главному фигуранту статьи, было абсолютно неинтересно это читать. Я поймал себя на мысли, что просто проскальзываю взглядом по строчкам, зевая и перескакивая через громоздкие абзацы прямо к концовке.

Не умеют местные «акулы пера» писать в нужном ракурсе. Нет у них понимания, что такое инфоповод, целевая аудитория и эмоциональная накачка. Этому придется учить с нуля. А еще следует навести жесткий порядок в типографии, чтобы запустить хоть какое-то подобие современных новостных циклов. То, что случается в Петербурге сегодня, завтра к полудню уже должно быть отпечатано и разнесено по кабакам и кофейням в виде горячих сводок. Или кофеен нет еще? Будут. Но на третий день должны выходить аналитические передовицы, в которых через эмоции будут закладываться нужные мне политические нарративы.

Прокопович, получив инструкции, беззвучно исчез. Затем я выставил за дверь и служанку Грету. Матюшкин остался.

Думаю, что после истории с Авдотьей, которая до сих пор гниет в застенках Петропавловской крепости, доверять прислуге нельзя от слова «совсем». Слуги — это самая дешевая и уязвимая брешь в любой охране. Их легче всего подкупить, запугать, взять в заложники их родственников и заставить шпионить. А такого полицейского ресурса, чтобы к каждому полотеру и каждой прачке приставить куратора из Тайной канцелярии, у меня банально нет.

Я тяжело посмотрел на генерала.

— Значит так, Матюшкин. Бери лучшего художника, какого найдешь, и отправляйся туда, куда скинули то, что осталось от новгородских стрелков.

— Так их же разорвали, Ваше Величество… Мясо одно.

— Пусть сложат обрывки лиц вместе и нарисуют! Разберетесь на месте. Денег не жалеть. А то что не художник, то десятками рублей считает, — отрезал я. — Сделайте парсуны. А потом бери своих псов и показывайте эти рисунки всем и каждому — по кабакам, по постоялым дворам, по борделям. Если такие есть… Кто-нибудь да видел эти рожи. Узнайте, с кем они пили, с кем говорили. Так мы найдем того, кто передал им деньги, а через него выйдем на заказчика.

Я излагал прописные истины банального полицейского следствия из двадцать первого века. Но здесь, судя по расширившимся глазам генерала, это звучало как божественное откровение, как невиданный прорыв в криминалистике.

— Будет исполнено, Ваше Императорское Величество! — сухо и по-военному четко отрапортовал Матюшкин, хотя в его глазах полыхнул настоящий служебный фанатизм. Ему явно не терпелось опробовать новый метод.

Он вышел. Я остался один и специально запер за ним дверь.

Вот кто не знает жизни без белого фаянсового унитаза — тому нечего даже мечтать о попаданстве в тела исторических персонажей. Все эти кринолины, пышные парики, глубокие декольте дам, галантные поклоны и золотые кареты — это лишь красивая ширма, за которой скрывается чудовищная антисанитария и суровый быт элементарных человеческих потребностей.

Помнится, в прошлой жизни, во время туристической поездки в Версаль, один въедливый мужичок из нашей группы долго допытывался у рафинированного французского экскурсовода: а где, пардон, располагались туалеты при Людовике Пятнадцатом?

— Где это… сгали? — спрашивал он, чуть ли не плюясь от необходимости картавить.

А нигде. Никаких туалетов не было. История привычного нам ватерклозета с гидрозатвором — это достижение цивилизации века эдак девятнадцатого.

Так что и здесь, будучи самодержцем гигантской империи, мне приходилось пользоваться банальным ночным горшком. А потом еще и скрывать брезгливость, наблюдая, как кто-то из придворных слуг выносит то, что исторг из себя организм государя императора.

Они же несли этот горшок с таким почтением и благоговением, даже не смея прикрыть нос пальцами, словно монархи какают лепестками роз. Не хватало только торжественных возгласов стражи: «Дорогу дерьму императора!» и чтобы фрейлины приседали в глубоком реверансе, крутя носиками, чтобы уловить все нотки аромата.

Французские короли, говорят, вообще любили принимать просителей, восседая на специальном стульчаке с дыркой. Дикость.

Противно, особенно для изнеженного гигиеной человека из двадцать первого века, но от физиологии никуда не уйдешь. Я со вздохом откинул тяжелое одеяло, с трудом спустил ноги на холодный паркет и, морщась от тянущей боли в паху, присел на холодный, массивный серебряный горшок.

Впрочем, не думаю, что это как раз тот исторический процесс, который следует описывать в подробностях. Факт остается фактом: даже великие реформы иногда приходится обдумывать сидя на ночной вазе.

После всех необходимых процедур состояние мое стабилизировалось. Я чувствовал себя вполне сносно — может, чуть хуже, чем за полчаса до того злополучного выхода к войскам, но вполне терпимо.

Так что вскоре я соизволил пообедать. От изысканных дворцовых блюд отказался наотрез, потребовав простой овсяной каши, пары вареных вкрутую яиц и, к удивлению поваров, тарелку соленых огурцов. Организм, измученный пресной диетой и слабостью, отчаянно требовал хоть какого-то пикантного вкуса. К тому же, в голове всплыл какой-то обрывок статьи из прошлой жизни: кажется, в рассоле и соленых огурцах естественного брожения содержится то ли какая-то доля природных антибиотиков, то ли аналог аспирина.

Возможно, сработала великая сила самовнушения, но я с удовольствием хрустел огурцами, искренне веря, что с каждым укусом принимаю лекарство. И, что самое смешное, мне действительно стало еще лучше. Мысли прояснились.