Ревизия (СИ). Страница 16

А как иначе? Я собирался сделать этого человека своей личной тенью. Вторым денщиком, а по сути — старшим телохранителем. Нынешнего моего денщика, Александра Бутурлина, давно пора было выпнуть из теплых дворцовых коридоров. Отправить в поле, дать под начало полк и через время спросить за реальные результаты, а не за умение вовремя подать камзол. Генерал, мля…

Я еще раз внимательно окинул взглядом фигуру Чеботаря. Жилистый. Никаких следов рыхлого брюшка, которое сейчас стремительно входило в моду у столичного офицерства, дорвавшегося до сытой жизни. Этот драгун явно не пренебрегал постоянными физическими нагрузками. Он выглядел так, словно ежедневно тягал железо в современном спортзале — сухая мышечная масса, собранность в каждом движении. Словно профессиональный многоборец, которого по ошибке засунули в грубое зеленое сукно армейского мундира.

Именно поэтому он и оказался здесь. Когда генерал Матюшкин в горячке собирал сводную роту для охраны Зимнего дворца, он брал тех, кого знал лично, или о ком хотя бы слышал. Репутация у Корнея была специфической, но Матюшкин знал, что этот не побежит. Чеботарь нес службу исправно и жестко, Матюшкин знал его по Персидским похода.

Пока лощеные гвардейцы грелись у изразцовых печей во внутренних покоях, этого упрямца бросили в наружное оцепление. Он часами месил сапогами ледяную грязь вокруг дворца на пронизывающем балтийском ветру.

Мой взгляд скользнул по левой стороне его лица, где волосы были коротко острижены.

— Ухо тебе кто подрубил? — спросил я, резко меняя тему.

Чеботарь моргнул, не ожидая такого перехода, но ответил без заминки, с рубленой солдатской интонацией:

— Шведский офицер, Ваше Императорское Величество. Под Полтавой.

Полтава.

Короткое слово повисло под высокими расписными сводами кабинета. В моей прошлой, современной реальности это сражение играло такую цивилизационную и идеологическую роль, которую можно было сравнить разве что с победой над нацистской Германией в Великой Отечественной.

И теперь, находясь здесь, по эту сторону истории, я понимал почему. Как и под Москвой в сорок первом, в 1709-м империя прошла по самому краю пропасти. Да, Карл XII тогда повернул не на Москву, а на юг, но от этого было не легче. Страна трещала по швам: с юга нависали крымские татары, Днепр кипел, еще не затихло кровавое восстание Кондратия Булавина, полыхал Дон, а самая боеспособная часть запорожских казаков ударила в спину и перешла на сторону шведского короля. Если бы шведская машина не сломала тогда хребет о русские редуты — всё бы закончилось.

Настоящий Петр это прекрасно помнил. И я, чтобы сохранять свой статус и не выходить из роли настоящего императора перед своим окружением, был обязан соблюдать этот неписаный закон. При каждом упоминании Полтавы перед любым участником того грандиозного сражения Петр смягчался.

Я расцепил пальцы, оперся ладонями о столешницу и чуть подался вперед. Лицо мое потеряло прежнее жесткое выражение.

— Значит так, Корней, — голос мой стал ровным и спокойным. — С этого дня при мне будешь безотлучно. Если понадобится — и дела денщика исполнять станешь. Но главное — охранять меня неустанно.

Драгун подобрался, слушая внимательно, ловя каждое слово.

— Я сам тебе покажу и научу, как это нужно делать. По-новому. А как освоишься — наберем с тобой еще два плутонга. Отберем лучших. Сделаем из них настоящих телохранителей, рынд. Но делать это будем не бездумно, набирая тех, кто выше ростом, а с умом. Ясно тебе?

— Так точно, государь, — коротко выдохнул Корней.

— Вот и славно. — Я кивнул на его левую сторону, где под сукном угадывалась недавняя перевязка. — Плечо-то как? Не болит? Доктор сказал, что зашил и почистил…

— Никак нет! Готов служить Вашему Императорскому Величеству со всей полнотой и тщанием, не жалея живота своего! — неожиданно громко, четко и абсолютно уверенно рявкнул Чеботарь. — И Спаси Христос, государь, сказывал медику, что это вы ему сказали, как шить и чистить рану.

Резкий звук его голоса отразился от высоких сводов кабинета и затих где-то в темных углах, за книжными шкафами.

Я снова внимательно посмотрел на него. В той короткой сводке, что лежала передо мной, не было ни слова о том, что этот парень грамотен. Однако за время пребывания в этом времени я успел сделать пару наблюдений. Мне редко приходилось общаться с откровенно дремучими крестьянами напрямую, но я уже начал улавливать языковые маркеры. Простой линейный рекрут от сохи ответил бы что-то вроде «Рад стараться, надежа-государь», проглотив половину звуков. Чеботарь же строил фразу правильно, используя слова вроде «полнота» и «тщание». Так говорят те, кто привык не только махать тесаком, но и читать приказы, а возможно, и писать рапорты.

— Грамоте обучен? — сухо спросил я.

Произошло необъяснимое. Солдат, который секунду назад готов был рвать врагов голыми руками, вдруг стушевался. Его кадык дернулся. Он замялся, явно взвешивая риски, но врать не решился.

— Обучен, государь, — коротко кивнул он.

Я медленно поднялся с кресла. Оперся костяшками пальцев о гладкую дубовую столешницу и тяжело посмотрел на драгуна.

— А теперь слушай меня внимательно, Корней, — голос мой стал тихим, но в этой тишине он звучал опаснее любого крика. — Ты расскажешь мне всё, что сейчас пытаешься скрыть. Я вижу, как ты жмешься. Если ты прямо сейчас не выложишь мне всё как на духу, я не то что в телохранители тебя не возьму — я посчитаю, что ты стоишь здесь с умыслом. Как враг.

Чеботарь побледнел. Я не знал, какую именно тайну он так усердно охранял от полкового начальства, но секрет оказался с двойным дном. И скрывать ему действительно было что.

Оказалось, что Корней Чеботарь (и я уже сильно сомневался, что это его настоящая фамилия) происходил из казаков. Причем не из тех, что верно служили короне, а из самых «воровских», низовых. Его дед, будучи казачьим старшиной, в свое время пошел за Стенькой Разиным. Отца же закрутило позже — он примкнул к восстанию Кондратия Булавина. Такая семейка, что хоть внучка сразу, не заморачиваясь следствием, на плаху отправлять.

— Батька мой тогда понял, что дело дрянь, и попытался уйти с бурлящего Дона, — глухо заговорил солдат, глядя поверх моего плеча в темное окно. — Да только свои же, булавинцы, его и предали. Выдали Борису Шереметеву в угоду, чтоб самим выслужиться. А я… я сбежал, Ваше Величество. Помыкался по степи. Понял, что ничего, окромя того, чему дед с батькой учили, я не умею. Воевать только.

Он замолчал, видимо ожидая моей реакции.

— Ну говори! Сказка занятная выходит, — сказал я.

— Ну и пришел в одну деревню в Казанской губернии. Там как раз набор в рекруты шел. Нашел старосту, взял с него ажно восемь рублев откупных, чтоб за их парня пойти… Пропил те деньги в кабаке за три дня. Да и пошел на пункт, в рекруты. Не пришлось имя даже менять. Рекрутер был так рад, что не убогого и хилого взял, а доброго рекрута, которому ему заплатят вдвоя, и бумаг не составил.

Тон, с которым он это рассказывал, был абсолютно фаталистичным. Так звучит исповедь перед плахой. Он стоял вытянувшись, не пытаясь разжалобить или оправдаться. Более того, я видел, как его глаза то и дело нервно косят на край стола, где лежала моя трость с тяжелым костяным набалдашником. Настоящий Петр Великий, услышав, что перед ним стоит отпрыск сразу двух бунтовщиков-разинцев, не раздумывая проломил бы ему голову этой самой тростью прямо здесь, на ковре, за один только факт обмана.

Но я не спешил тянуться за тростью.

В голове быстро просчитывались варианты. Самым логичным казалось отменить приказ, вышвырнуть его обратно в армию, а то и отдать в Тайную канцелярию. Но это решение несло свои издержки. В военной среде такой поступок воспримут плохо. Как ни крути, этот солдатик, сын бунтовщика, хладнокровно прикрыл императора своей грудью в момент реальной опасности, не получив взамен ничего, кроме простреленного плеча. Наказывать за такое — значит демотивировать остальных.