На смертный бой (СИ). Страница 15

Сталин закурил, выпустил струйку дыма и снова встал, медленно проходя за креслом Гарримана. Тот не оборачивался.

— Реалистичную, — сказал вождь, и в его голосе прозвучало усталое признание. — Жуков всегда реалист. Иногда это раздражает тех, кто хочет слышать только о победах, но война любит реалистов. Он сказал вам, сколько мы продержимся в случае начала войны?

— Он выразил уверенность, что Красная Армия будет сражаться до победного конца и что каждая поставка от наших промышленников повысит цену для противника, — ушел от прямого ответа Гарриман.

— Уверенность, — Сталин остановился у глобуса, покрутил его. — Хорошо. А что насчет его здоровья? Говорят, он болен.

Вопрос был поставлен с такой небрежной ловкостью, что Гарриман на секунду запнулся. Вспомнилась мощная, собранная фигура человека в штабном кабинете, ничем не напоминающая о болезни.

— При нашей встрече генерал Жуков выглядел предельно собранным и энергичным. О болезни я не могу судить, но как командующий он производит впечатление человека, полностью поглощенного своей работой.

Сталин кивнул, словно получив подтверждение чему-то для себя важному.

— Работой, да. Он поглощен работой. И требует для этой работы много. Очень много. — Вождь повернулся к гостю. — Господин Гарриман, вы человек деловой, понимаете, что такое инвестиции. Жуков это наша большая, очень дорогая и очень рискованная инвестиция. Мы вложили в него доверие, поставили на самый опасный участок. Он жесток, требователен, он не щадит ни других, ни себя. Он ломает устаревшее, чтобы построить новое. Иногда при этом разбиваются не только устаревшие танки, но и карьеры, и даже упрямые лбы… Американские машины, бензин, порох, вооружение — это не столько помощь СССР, сколько, как вы понимаете, вложение в разгром немецких нацистов, подмявших под себя всю Европу. Так вот, генерал армии Жуков тот человек, который сумеет сделать так, чтобы Гитлер и его приспешники заплатили самую высокую цену за свои бесчинства. Самую высокую. Он превратит ваше железо в немецкую кровь, но за это потребует полной отдачи и от своих, и от чужих. В том числе и американских промышленников. Как вы оцениваете надежность такой инвестиции?

Американский гость задумался. Перед ним был не просто советский лидер. Это был главный акционер, решающий, стоит ли продолжать финансировать рискованный, но потенциально революционный проект под названием «Жуков».

— В бизнесе, господин Генеральный секретарь, — сказал он наконец, — самый большой выигрыш часто приносят именно те проекты, которыми руководят одержимые, требовательные и безжалостные к несовершенству люди. При условии, что их одержимость направлена на достижение ясной цели и подкреплена ресурсами. Генерал армии Жуков, судя по всему, обладает этими качествами в полной мере. А что касается цели, то она у нас, кажется, общая.

Вождь внимательно посмотрел на него, затем медленно, почти незаметно кивнул. В углу его губ дрогнуло некое подобие улыбки.

— Общая цель, да. Хорошо. Значит, мы понимаем друг друга. Передайте президенту Рузвельту, что его грузовики и бензин попадут в хорошие руки. В руки человека, который знает, что с ними делать. И который заставит немцев пожалеть о каждом шаге, сделанном по нашей земле.

Разговор перешел к техническим деталям, но главное было уже сказано. Сталин получил от высокого иностранного гостя косвенное, но важное подтверждение того, что его «рискованная инвестиция» — генерал Жуков — производит на вдумчивого союзника именно то впечатление, которое нужно.

Киев. Штаб КОВО

Передо мною лежал, испещренный моим пометками, доклад начальника Главного политического управления РККА армейского комиссара 1-го ранга товарища Мехлиса Л. З., сделанный им на Закрытом совещании высшего комсостава, в апреле 1941 года.

'Товарищи командиры. Товарищи комиссары.

Мы собрались здесь не для произнесения парадных речей. Мы собрались, чтобы трезво, по-большевистски, взглянуть в лицо будущей войне. Войне, которую капиталистический мир рано или поздно, но неминуемо попытается нам навязать. И эта война потребует от нас не героических жестов, а максимального, чудовищного напряжения всех сил — каждого человека, каждой тонны металла, каждого грамма хлеба.

До последнего времени в головах многих командиров господствовало опасное заблуждение. Будущую войну представляли себе как некое подобие нашей славной Гражданской, то есть, как сплошной маневр, лихие рейды конницы, охваты флангов, окружения на просторах. Это, товарищи, механический, вредный перенос опыта прошлого. Гражданская война велась в иных условиях, а именно, с использованием широких фронтов, при малочисленности войск, слабое технике, и решающей роли политического фактора. Теперь все иначе.

Опыт боев на Хасане, Халхин-Голе и, особенно, в Финляндии жестко указал нам на наши слабые места. Мы столкнулись с современной, оборудованной обороной. И выяснилось, что наш командный состав не был готов к прорыву укрепленных районов, к позиционным боям, к действиям в условиях насыщения фронта техникой. Финская кампания стала для нас суровой, кровавой школой. Только сейчас, усвоив ее уроки, Красная Армия по-настоящему встает на рельсы армии современной.

В чем же причины наших недочетов, наших излишних потерь?

Первое. Низкая военная культура армейских кадров. Отсюда идет искаженное представление о характере современной войны, неправильное понимание нашей же собственной военной доктрины.

Второе. Ложные, хвастливые установки в воспитании и пропаганде. Мы кричали о «непобедимости» Красной Армии, о «стране героев», о нашем «абсолютном техническом превосходстве». Это порождало зазнайство, верхоглядство, шапкозакидательство. Красноармеец и командир, воспитанный на такой пропаганде, оказывался не готов к суровым реалиям боя, к временным неудачам, к необходимости отступать и перегруппировываться.

Третье. Слабость военно-научной работы. Забвение уроков не только империалистической войны, но даже старой русской армии. Культ опыта Гражданской войны, который возведен в абсолют, хотя условия кардинально изменились. Пренебрежение к глубокому изучению теории.

Товарищи! Красная Армия — это инструмент войны. Вся наша мирная подготовка должна исходить из одной цели, готовности к этой войне. И наша война с капиталистическим миром будет войной справедливой, прогрессивной. Мы будем действовать активно, стремясь к полному разгрому врага, перенося боевые действия на его территорию. Об этом ясно говорил Владимир Ильич Ленин.

Отсюда вытекает, что основа нашей оперативной доктрины это наступление. Решительное, сокрушительное, вплоть до прорыва самых мощных укрепленных полос, с целью окружения и уничтожения живой силы противника. Так мы прорвали «линию Маннергейма», так разгромили японцев на Халхин-Голе.

Но! Активный, наступательный характер нашей доктрины ни в коем случае не исключает обороны. Более того, он не исключает временного, организованного отступления там, где этого требует обстановка. Ленин учил, что нельзя победить, не научившись правильному наступлению и правильному отступлению. Забвение этого правила ведет к огульному, безрассудному продвижению вперед, к пренебрежению закреплением позиций, перегруппировкой сил, подтягиванием тылов. А это прямой путь к неожиданным прорывам и большим, бессмысленным потерям.

Нам необходимо решительно покончить с вредной теорией «огульного наступления» и «бессмысленных жертв». Боевой устав, требующий от роты драться до последнего человека, даже если задача уже невыполнима, отнюдь не мудрость, скорее глупость. Мы должны воспитывать командиров, способных на разумный, расчетливый маневр, а не на слепое упрямство.

Красная Армия должна стать содружеством родов войск. Пора отбросить однобокое увлечение чем-то одним. Наша основная сила, а именно, пехота в недавнем прошлом оказалась недовооруженной и организационно ослабленной. Это мы почувствовали и на Хасане, и на Халхин-Голе, и в Финляндии. Мы обязаны высоко поднять ее престиж и мощь. Одновременно с этим, уделить должное внимание «богу войны», артиллерии, и всем техническим родам войск.