На смертный бой (СИ). Страница 16

И еще раз о «непобедимости». История не знает непобедимых армий. Армия Наполеона, терзавшая Европу двадцать лет, рассыпалась в прах. Надо воспитывать уверенность в своих силах, но не хвастовство. Хвастовство притупляет бдительность, ведет к пренебрежению военным искусством. Война — это уравнение со многими неизвестными. Нам нужно меньше кричать о непобедимости и больше учиться.

Нам необходимо оживить военную мысль, сломать скованность в военно-научной работе. Прекратить замалчивание острых вопросов. Наладить серьезное изучение армий вероятных противников и театров военных действий. Пора вытравить вредную иллюзию, что население соседних стран будет встречать нас с цветами. Война в Финляндии показала, что мы плохо знали, с какими лозунгами идти к тамошним крестьянам, и жестоко за это платили. Нам нужна глубокая, трезвая политическая разведка.

Итог. Наша задача заключается в том, чтобы ликвидировать болтовню, зазнайство и шапкозакидательство. Прекратить разговоры о том, что мы уже все умеем. Начать упорную, ежедневную, черновую работу по изучению современного боя, по воспитанию грамотных, инициативных командиров, по созданию современной, сбалансированной, сильной армии. Армии, которая сможет не только наступать, но и стойко обороняться, маневрировать и побеждать в самой суровой войне, которая нам предстоит…'

Все, что говорил Мехлис, было правдой. Горькой, неудобной, но правдой. Я давно уже старался уделять больше внимания обороне, отработке отступления, борьбе с «шапкозакидательством» в умах командиров.

И все же меня не покидало ощущение, что все, что мы делаем, это, по сути, судорожное исправление ошибок, которых можно было избежать еще много лет назад. А не теперь, когда времени уже почти не осталось.

Раздался звонок ВЧ. Я машинально взял трубку.

— Жуков, — произнес голос, который невозможно было спутать ни с каким другим. — Сколько времени тебе нужно, чтобы привести войска в полную боевую готовность для выполнения последней директивы Наркомата обороны?

У меня мгновенно пересохло в горле. Неужто война? Так скоро?

Глава 7

— Товарищ Сталин, — начал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — План, который был представлен, во многом предварительный. Он требует детальной проработки взаимодействия, подвоза горючего и боеприпасов на исходные позиции, скрытого сосредоточения авиации…

— Я не спрашиваю готов ли план, — перебил меня вождь, не повышая тона. — Я спрашиваю, сколько времени тебе требуется, чтобы начать его выполнение. День? Неделя? Десять дней?

Ясно. Сталина интересуют не мои представления о том, что нужно для нанесения опережающего удара, а мои возможности его нанести. И не когда-нибудь, а прямо сейчас. Выходит, война еще не началась.

Я посмотрел на карту, мысленно прокручивая диспозицию, развертывание штабов, приведение в повышенную боеготовность частей первой линии, скрытный вывод ударных мехкорпусов в районы сосредоточения…

— Минимум пятнадцать суток, товарищ Сталин, — сказал я. — При условии бесперебойного снабжения и полного сохранения секретности. Но есть одно «но»…

— А именно? — спросил вождь.

— Это будет удар вслепую. Мы до сих пор не знаем точной численности группировки противника на направлениях главного удара. Мы не знаем всех их аэродромов. Мы рискуем напороться на подготовленную оборону и потерять ударные группировки в первые же дни. Нам нужны свежие, подтвержденные разведданные. Хотя бы неделя на их анализ.

На другом конце провода наступила пауза. Я слышал лишь ровное, тяжелое дыхание.

— Данные будут. Жди указаний. И будь готов, — последовал ответ.

Я медленно положил трубку. Сталин спросил о сроке начала опережающего удара, а не о его целесообразности. Значит, политическое решение, возможно, уже принято. В Кремле считают, что ударить первыми — это меньшее зло.

Как бы то ни было, теперь у меня есть шанс продвинуть свои предложения, напрямую с военными действиями не связанные. Высшее руководство должно понимать, что без решения некоторых проблем ни опережающее нападение, ни оборона эффективными не будут.

Интересовали меня и слова «Данные будут». Откуда? Какие данные могли бы заставить вождя принять такое решение сейчас? Либо в самом Берлине, в самом логове, у нас есть источник такой степени доверия, что его информации верят безоговорочно. Либо…

Либо нас собираются втянуть в чудовищную провокацию, подсунув нужные «данные». Хорошо бы понять, в какую именно? Я повернулся к карте, протянув руку к красным стрелам, обозначавшим направления наших ударов.

Всего через пятнадцать суток они могли оказаться реальностью. И от моего следующего приказа, от точности моих расчетов, от выдержки наших еще не обстрелянных командиров зависело, станет ли этот удар спасением или началом военной и политической катастрофы.

Вольфсшанце, Восточная Пруссия. Апрель 1941 года

Адольф Гитлер стоял перед картой, на которой были отмечены основные этапы плана «Барбаросса», его нервные пальцы теребили уголки носового платка. Рядом, в почтительной позе согнулся Отто Скорцени, недавно произведенный в гауптшарфюреры.

— Мой фюрер, операция «Обернутый кинжал» достигла критической фазы, — начал он. — Агент «Вирсхафт» установил прямой и, по нашим оценкам, продуктивный контакт с объектом «Ястреб».

Гитлер не обернулся, но его пальцы замерли.

— Жуков, — произнес он, растягивая имя, словно пробуя его на твердость. — И каков результат?

— Наш человек сумел сыграть на его незавидном положении, на обиде и подорванном здоровье. Объект демонстрирует циничную готовность к диалогу. Он уже передал через канал конкретный запрос на информацию, якобы для проверки серьезности наших намерений.

— Какую информацию? — Гитлер, наконец, оторвался от карты, сел в кресло и уставился на собеседника.

— Данные о сроках прибытия одной из наших дивизий в Генерал-губернаторство. Не самая секретная, но проверяемая информация. В общем, это обычный ход. Он проверяет канал на надежность.

— И вы передали?

— Передали слегка искаженные данные, мой фюрер. Если русские им поверят и скорректируют свои планы, мы это увидим. А если нет… это будет означать, что Жуков ведет свою игру.

Рейхсканцлер молча кивнул, оценивая.

— Но это не главное, мой фюрер, — продолжал гауптшарфюрер. — В ходе контакта наш агент сумел внедрить небольшое подслушивающее устройство в личный кабинет Жукова в том пансионате, где он коротает сейчас свои дни. Передача идет с перебоями, но мы уже получили первые фрагменты.

Он положил на стол перед фюрером листок с несколькими короткими, отрывистыми фразами на немецком, в переводе с русского. «…не по старым схемам… Ватутину передать: дивизию на правый фланг…», «…фундамент должен быть готов к приему…», «…их главный удар будет здесь, у Дубно, это очевидно…»

Гитлер пробежался глазами по строчкам, поджал губы.

— Жуков говорит о наших планах? О Дубно?

— Он строит догадки, мой фюрер. Очень точные догадки, — подчеркнул Скорцени. — И он отдает оперативные распоряжения, что означает, что Жуков не просто больной генерал. Он в курсе происходящего и влияет на процесс. Более того, одна из фраз, перехваченная вчера, была обращена, судя по всему, к начальнику его контрразведки: «…игра идет по плану, они клюнули на отводной маневр…».

Гауптшарфюрер помолчал, позволяя своему фюреру осознать значение своих слов.

— Мы полагаем, мой фюрер, что Жуков может считать, что вербует нашего агента. Что он ведет сложную радиоигру, но в этой игре, сам того не желая, он подтверждает расположение своих резервов и свои опасения насчет направления нашего главного удара. Он, по сути, становится для нас источником стратегической информации о собственных планах. Мы можем усиливать его опасения насчет Дубно, подбрасывая «улики», и тем самым заставить русских стянуть туда еще больше сил, ослабив другие участки.