Выжить в битве за Ржев. Том 4 (СИ). Страница 49

— Неважное прикрытие, раз прикрывать нечем от атак с воздуха, — заметил Липшиц.

— Выходит, что так, — кивнул Кравченко.

— Значит, нам нужно побыстрее двигаться дальше, — сказал Ловец. — Чем дольше мы здесь задержимся, тем больше потерь понесем от авиации без всякого толку. Сегодня же к вечеру будем готовы к новому переходу. Я поведу отряд к десантникам Казанкина…

Он хотел добавить что-то еще, но дверь избы отворилась, и на пороге появился Смирнов. Лицо его было напряженным.

— Товарищ майор, — сказал он. — Немец очнулся. Тот самый, которого Рекс покусал. Эсэсовец Ганс. Вы просили его покараулить, пока не придет в себя. Потом доставить на допрос.

Ловец сказал:

— Ладно, давай сюда военнопленного. Прямо сейчас и допросим.

— Какой из него военнопленный? — усмехнулся Жабо. — Он — эсэсовец. Они в плен не сдаются. Да и мы таких в плен не берем. Сразу в расход пускаем.

— А этот сдался, — сказал Ловец. — Его мой пес покусал, кисть правой руки прокусил. Немец орал, истекал кровью. Перевязала его Клавдия по доброте душевной. И он больше не сопротивлялся. Сознание потерял от кровопотери.

— Главное, чтобы немец был разговорчивый, — заметил Липшиц. — Давайте его сюда. Я немецкий знаю. На идиш похож. Еще в детстве в гимназии изучал. Послушаем, что скажет гитлеровец.

Ганса привели автоматчики Смирнова минут через пять. Он сидел на табуретке у стены, прижимая к груди забинтованную правую руку, на которой все еще через бинты проступала кровь. Рекс, увидев немца, оскалился, зарычал — негромко, но страшно. И Ловцу пришлось приказать ему лежать. Впрочем, пес послушно улегся, не спуская глаз с немца. А тот побледнел еще больше. Глаза расширились, дыхание участилось. Он явно боялся овчарку, которая его покусала. Форма, которая оказалась под маскхалатом и под шинелью, — черный мундир с эсэсовскими молниями на петлицах, — не оставляла сомнений в его принадлежности.

— Битте… — прошептал он по-немецки. — Уберите… эту тварь…

— Не тварь, а боевой товарищ, — сказал Липшиц тоже по-немецки, начиная допрос. — Рекс — наш служебный десантный пес. И он тебя запомнил. На всю жизнь.

Ганс сглотнул, пробормотал:

— Я требую соблюдать Женевскую конвенцию об обращении с военнопленными 1929 года. Я военнопленный…

— Ты — эсэсовец, — перебил немца Липшиц. — Мы знаем, что такие, как ты, убивают женщин, детей и стариков, жгут деревни, вешают партизан, пытают комиссаров и евреев. Так что не надо вспоминать про Женевскую конвенцию. Это не поможет.

Ганс замолчал. Глаза его бегали — по стенам, по потолку, по лицам. Он искал выход. Не находил.

— А что поможет? — спросил он.

— Рассказывай, — сказал Липшиц. — Кто ты, откуда, какое задание выполнял, где ваше расположение, какие планы у вашего командования. Если честно расскажешь все, что знаешь, то мы подумаем о твоей судьбе.

— Я ничего не знаю. Я простой солдат, — начал Ганс, но Рекс снова слегка рыкнул, и эсэсовец пробормотал:

— Хорошо. Я буду говорить… — Меня зовут Ганс Шульц. Шарфюрер, то есть, командир отделения отряда особого назначения.

— Какого отряда? — уточнил Липшиц.

— Зондеркоманда «Штайн-2». Нас перебросили сюда из-под Минска три дня назад. Для борьбы с партизанами.

— Для борьбы? — усмехнулся Липшиц. — Или для карательных акций?

Ганс опустил глаза.

— Мы получили задание очистить лесной массив к югу от деревень Свиридово и Андрияки. Нам сказали, что там скрываются партизанские группы. Нам сказали, что партизаны не подчиняются правилам ведения войны. Что они убивают пленных.

— А вы? — спросил Липшиц. — Разве вы не убиваете пленных?

Ганс молчал.

— Я спрашиваю! — голос комиссара стал жестким, металлическим. — Вы убиваете пленных? Но я и так знаю точно ответ.

— Есть приказ, — выдавил Ганс. — Командир нашей зондеркоманды гауптштурмфюрер Альфред Зибер приказал не брать пленных. Партизан, комиссаров и советских десантников — расстреливать на месте. Зибер просто сумасшедший фанатик. Он служил в концлагерях. Потом его перевели сюда на восточный фронт для борьбы с партизанами. Он все время говорил, что мы должны очистить эту землю от всех недочеловеков, от славянских и еврейских.

Липшиц перевел другим командирам слова немца. И в помещении повисла тяжелая тишина. Только Рекс опять рыкнул зло.

— И много вы уже расстреляли? — спросил Липшиц.

— Не знаю. Я никого не расстреливал, просто вел свое отделение на подмогу к остальным, когда на меня напала ваша собака, — немец покосился на Рекса, делая несчастный вид. — Я думал, эта псина меня убьет! Она вцепилась мне в руку так, что я не мог выстрелить…

— Рекс умный, — сказал Липшиц. — Он чувствует, кто враг, кто свой.

— Но я сдался. Я не стрелял, — промямлил немец.

— Ты не успел, — усмехнулся Липшиц.

Ганс замолчал. Потом тихо спросил:

— Что теперь со мной будет?

— Будет трибунал, — ответил Липшиц. — Будут свидетели. И будет приговор.

— Расстрел? — Ганс побледнел.

— А ты хотел орден, Ганс? — спросил Липшиц. — За то, что убивал наших людей? За то, что пытал комиссаров и евреев? Ты ответишь по закону военного времени.

Ганс закрыл лицо руками. Плечи его тряслись — то ли от холода, то ли от страха.

Липшиц перевел все его показания остальным. Майор Жабо поднялся и сказал:

— Прикажу посадить его под усиленную охрану. Эсэсовец нужен мне живым. Он еще много всего не сказал. Дурачком прикидывается. Ничего. Его разговорят в подвале мои специалисты.

Глава 25

Жабо предупредил: в последнее время немцы прочесывают лес между населенными пунктами там, где нет явных зон контроля ни одной из сторон. Показания пленного эсэсовца Ганса дополнили картину. Зондеркоманда «Штайн-2» представляла собой целый батальон, разбросанный в разных местах. Например, в том районе, где должен был пролегать маршрут отряда Ловца, лес прочесывали несколько групп автоматчиков на лыжах, усиленных пулеметными расчетами, отделениями метких стрелков с карабинами, оснащенными оптическими прицелами, и легкими минометами. Немцы ни в коем случае не желали допустить, чтобы десантники полковника Казанкина соединились с формированиями майора Жабо. Еще и потому ждать дольше для Ловца означало возрастание риска попасть в засаду.

На их счастье погода быстро начала портиться, и уже к полудню небо снова заволокло облачностью. Налетов вражеской авиации в тот день больше не было. И бойцы все-таки смогли отдохнуть, поспать несколько часов в партизанских избах.

Перед выходом Ловец еще раз склонился над картой, расстеленной на столе в штабной избе. Рядом находились майор Жабо, комиссар Липшиц, лейтенант саперов Горчаков, младший лейтенант госбезопасности Смирнов и капитан десантников Кравченко.

— Идем на юго-восток, через Желанье к Петрищево. До этой деревни территория контролируется партизанами. Оттуда поворачиваем на юг и идем между болотами к урочищу Невинская дача, — Ловец провел пальцем по карте, испещренной красными и синими пометками расположения своих и врагов по последним данным разведки Жабо. — Дальше уже начинаются позиции парашютистов Казанкина. По прямой — всего двадцать километров. По лыжне — все тридцать со всеми изгибами на местности.

— Тридцать километров по ночному лесу, — Кравченко, который тоже шел с отрядом в качестве одного из проводников, покачал головой. — Сумеем ли дойти за одну ночь?

— Попробуем, — сказал Ловец. — Если выйдем из Великополья засветло, то к рассвету должны быть на месте даже с двумя привалами.

— А если немцы перехватят? — спросил Горчаков.

— Значит, будем прорываться с боем, — ответил Ловец.

Голос его был спокоен, но в глазах застыла та жесткая решимость, которую подчиненные уже научились читать. Когда командир смотрит так — споров быть не может. Потому Смирнов не возразил, лишь кивнул. Липшиц тоже промолчал. Впереди их снова ждал лес — холодный, промороженный, полный врагов. Рекс, сидевший у ног Ловца, поднял голову, навострил уши. Пес чувствовал — впереди что-то важное. Может быть, новую опасность.