Выжить в битве за Ржев. Том 4 (СИ). Страница 48

Оставив Рекса снаружи, Ловец вошел в госпиталь. Внутри бывшей церкви работали два врача, два фельдшера и медсестры. Операционную устроили в алтаре за загородкой. Навстречу новоприбывшим выскочила старшая медсестра. Ловец узнал ее и замер. Та самая Полина, с которой он познакомился еще на передовой возле деревни Иваники и которую он потом освободил из немецкого плена! Тихая и спокойная, с задумчивыми глазами, в которых читалась глубокая, выстраданная мудрость.

Полина оставалась там, в лесной партизанской базе в Поречной при лазарете, когда Ловец уходил на задание. Она уверяла его, что будет ждать. Но он так и не вернулся в Поречную. Не потому, что не хотел, а оттого, что обстоятельства не позволили. За это время Полина похудела, скулы заострились, глаза стали жестче, решительнее. Исчезла та мягкая, почти домашняя улыбка — теперь ее сменила холодная деловая собранность.

— Товарищ военврач третьего ранга! — обратилась она к своему начальнику, увидев прибывших носильщиков с ранеными, а с ними целую делегацию санинструкторов. — Доставили раненых после бомбежки. Куда прикажете размещать?

— Здравствуй, Полина, — тихо сказал Ловец.

Она вздрогнула. Повернулась. Ее взгляд — сначала удивленный, потом радостный, потом — странный, какой-то отстраненный. Будто она увидела призрака, которого ждала, но уже перестала надеяться.

— Коля, — выдохнула она. — Ты живой!

— Живой, — ответил Ловец, улыбнувшись. — Как видишь.

Она сделала шаг к нему, обняла, потом тут же отстранилась, сделав шаг назад, словно испугавшись чего-то.

— Я думала, ты не вернешься, — сказала она тихо. — Там, в Поречной, когда вы ушли, я ждала. А потом пришли немцы. Был жестокий бой.

— Но ты выжила. И это главное, — сказал Ловец.

— Жабо нас вытащил, — поведала Полина. — Его партизаны вовремя подоспели вместе с ним, перебили немцев, прорвали окружение, вывезли раненых и персонал партизанского госпиталя. С тех пор я здесь.

— Она, товарищ майор, у меня главная медсестра по госпиталю, — сказал Ловцу военврач третьего ранга, пожилой лысоватый человек с седыми усами, который явился на зов Полины, чтобы определиться с ранеными. — Толковый она медик. Организатор. Строгая, требовательная, аккуратная. Дисциплину среди нашей партизанщины навела. Не то что раньше!

— Да, я изменилась, стала собраннее, — кивнула Полина, глядя на Ловца. В ее голосе не было вопроса — была констатация факта. — Война меняет всех.

Ловец молчал. Что тут скажешь? Она действительно изменилась. И не только внешне. Исчезла та прежняя мягкая, домашняя, ждущая женщина. Перед ним стояла военная медсестра, живущая потребностями раненых, привыкшая нести ответственность за жизнь и здоровье военнослужащих. Впрочем, точно так же, как и Клавдия.

— Я рад, что ты нашла это место после Поречной, — сказал он наконец.

— Я не искала. Так вышло. Меня сюда назначили, — Полина посмотрела на него долгим взглядом, в ее глазах мелькнуло что-то — может быть, боль, может быть, сожаление, может быть, надежда, которую она уже похоронила.

— А ты? — спросила она. — Я слышала о твоем прорыве, что ты спас генерала Ефремова с его армией.

— Да, тяжелый был прорыв. Но ничего, я пока цел, — ответил Ловец.

Тут вмешалась Клавдия — раскрасневшаяся после быстрой ходьбы по морозу с санитарной сумкой через плечо. За ней стояли Маша и Валя, тоже запыхавшиеся, но бодрые.

— Товарищ майор, — обратилась Клавдия к Ловцу, не глядя на Полину. — Давайте пока с ранеными разберемся, а разговоры потом разговаривать будем. Одного из раненых нужно срочно оперировать, — она повернулась к Полине, — У вас на операционном столе место есть?

Полина скрестила руки на груди.

— Есть. Но хирурги сами выбирают очередность операций. У нас своих раненых — полсотни. И каждый день новые поступают после боев и бомбежек. Уже не знаем, куда класть. А тут еще и вы своих привезли…

— Надеюсь, для наших место найдется? — спросила Клавдия, уставившись на Полину тяжелым взглядом.

Женщины смотрели друг на друга, решая, вроде бы, сугубо медицинский вопрос с размещением раненых. На самом деле обе бросали взгляды на Ловца. В воздухе повисла их плохо скрываемая ревность. Даже раненые чувствовали, казалось, как наэлектризовался воздух, перестав стонать на какое-то время. Ловец молчал, переводил взгляд с Клавдии на Полину и обратно. Пожилой военный врач тоже ничего не сказал, просто пошел осматривать новоприбывших пациентов.

— У нас не партизаны, а особый отряд НКВД, и наших раненых вы обязаны разместить первыми, — сказала наконец Клавдия. — Они прорывались к вам сюда сквозь фронт.

— А партизаны, что же, не заслужили, значит, медпомощь? — спросила Полина. — Они воюют здесь, в тылу у немцев без сна, без отдыха долгими месяцами. Без нормальных лекарств, без бинтов. Ты хоть представляешь, каково это?

— Представляю, — ответила Клавдия. — Я сама в окружении была. Тоже без бинтов и без лекарств.

— Товарищи медсестры! — сказал военврач. — Давайте не обсуждать, а дело делать.

Полина хотела что-то ответить Клавдии, но поджала губы. Потом кивнула. Клавдия посмотрела на Ловца. В ее взгляде читался вопрос — без слов, но очень понятный: «Кого же из нас ты все-таки выберешь, Коля?»

— Сюда, — Полина указала на импровизированные операционные столы — два крепких деревянных щита, положенных на козлы, застеленные окровавленными простынями. — Кладите сюда.

— Осторожнее, черт возьми! У него живот разворочен! — воскликнул военврач.

Партизаны осторожно, как могли, выгрузили раненого из носилок на импровизированный операционный стол. Раненый застонал, открыл мутные глаза.

— Воды… — прошептал он. — Пить…

— Нельзя, — отрезала Полина. — Перед операцией нельзя. Терпи.

Чтобы не мешать медикам, Ловец вышел на воздух. А внутри обе женщины, имеющие на него виды, смотрели друг на друга с плохо скрываемой ненавистью. Снова между ними повисла напряженная тишина.

— Хватит, — сказала подошедшая Валя. — У нас общее дело. Спорить будете после войны.

— После войны, — Полина усмехнулась, не сводя глаз с Клавдии. — Если мы доживем.

— Доживем, — ответила Клавдия. — Я — точно. У меня есть ради кого.

Полина прищурилась.

— Ты о Ловце?

— А хотя бы и о нем, — Клавдия не отвела взгляда. — Он мой командир. Я боец его отряда. И это все, что тебя касается.

— Пусть так, — тихо сказала Полина, словно бы смирившись.

Она развернулась и ушла помогать к операционному столу, где второй госпитальный военврач, — хирург помоложе, — уже начал обрабатывать рану партизану с развороченным животом, копаясь руками в его кишках.

Маша посмотрела на Клавдию.

— Клава, ты чего с ней так? Она же помочь хочет.

— Помочь, — Клавдия сверкнула глазами. — Знаю я, как она хочет помочь. Она хочет, чтобы я ушла. Чтобы я оставила Ловца ей.

— А ты? — тихо спросила Валя.

— А я — не уйду, — ответила Клавдия. — Я сказала ему еще в Воскресенске. Я не отступлю. Если он выбрал меня — я буду с ним до конца.

— А если он не выбрал? — спросила Маша.

Клавдия посмотрела на нее. В глазах блеснули слезы — первый раз за все время, что Маша и Валя ее знали.

— Тогда я сама сделаю выбор, — сказала она. — Потому что я так решила.

В штабной избе Жабо собрал совещание.

— Обстановка непростая, — сказал он, глядя на Ловца, Липшица и капитана Кравченко из штаба десантников. — После бомбежки у нас потери.

— Это только начало, — сказал Кравченко. — Погода установилась. Теперь немцы будут бомбить каждый день. Аэродромы у них рядом под Вязьмой. А у нас здесь ни одной зенитки.

Невысокий, коренастый, с усталыми глазами и твердой челюстью, Тарас Кравченко выглядел так, будто не спал несколько суток. Скорее всего, так и было.

— Почему же у вас совсем нету зениток? — удивился Липшиц.

— Есть несколько штук. Но все они стянуты к новому аэродрому под Лоховым и к штабу в Прасковке, — ответил Жабо. — Там сейчас наши основные силы. А здесь, в Великополье, — так, прикрытие.