Японская война 1905. Книга девятая (СИ). Страница 11

Десять минут, и первый результат.

— Есть Кишинев. Они готовы передавать наш сигнал дальше.

Еще десять минут.

— Есть Санкт-Петербург.

Еще полчаса.

— Есть Маньчжурия. Правда, не Инкоу, какая-то другая башня. И у них вроде сложности, но они обещают в любом случае за час организовать связь с Америкой. Нужно просто подождать.

— Кто отвечает с той стороны?

— Шифр Лавра Георгиевича Корнилова.

— Разведка? — Шереметев улыбнулся. — Эти умрут, но сделают. Ждем!

Хотя, конечно, интересно, что же там у них такого творится.

Когда Хорунженков вытащил Дроздовского, и они повели всего два механизированных полка и четыре тысячи добровольцев навстречу шести китайским дивизиям, Корнилову казалось, что это конец. Он все равно собирался бороться, но шесть дивизий пусть и устаревшей китайской армии — это шесть дивизий.

Вот только в процессе очень быстро всплыли новые детали. И если полнокровные русские дивизии насчитывали по 18 тысяч человек, то в китайских не всегда набиралось и трех тысяч. В итоге преимущество все равно оказалось за врагом, но оно вышло совсем не подавляющим. А дальше сработала география. Из-за гор в Мукден из Пекина можно было пройти либо дав большой крюк на север, либо через низину провинции Ляонин.

По факту по одной-единственной дороге, где подстеречь врага и нанести фланговый удар оказалось просто делом техники. Аэростаты помогли вывести передовые роты, которые блокировали движение китайцев. Их артиллерия в походном порядке не успела даже развернуться, когда попала под удар основных сил, а потом Дроздовский просто предложил китайцам сдаваться.

Те мужественно отказались — пришлось еще двое суток обстреливать все очаги сопротивления, потом брать половину в плен, а половину отправлять в развернутые специально для них госпитали. Получилось кроваво, быстро и… без санкции Санкт-Петербурга — бесполезно. Как победа Дроздовского над англичанами в итоге закончилась его же заключением и новой атакой, так все было бы и в этот раз. И поэтому Корнилов предложил действовать дальше.

Отключить дальнюю радиосвязь, чтобы их не смогли остановить, а потом идти наводить порядок прямо в Пекин. По-макаровски: чтобы не просить разрешения, а просто извиниться, когда все будет сделано. Ну, или понести ответственность. Ради России было совсем не жалко. Так считал Корнилов, так считали и все остальные, и их отряд, разросшись до небольшой дивизии, усиленной захваченными английскими пушками, двинулся на запад.

Где-то там между столицами наверняка летали телеграммы и проклятья, но достучаться до пошедших в свой последний поход солдат 2-го Сибирского они никак не могли. А те без всякого сопротивления со стороны местных катили в сторону Пекина. И вот впереди показались массивные восточные ворота внешнего города. Арки, башни, вынесенные вперед барбаканы, сложенные из камня и утрамбованной земли. Во время боксерского восстания все это было частично разрушено, но к 1905 году восстановительные работы были почти завершены, и вот под флагами с желтым драконом по стенам бегали тысячи цинских солдат, готовые защитить столицу любой ценой.

И не только они. Разведчики на аэростатах заметили, как в глубине улиц появляются коробочки английских, германских и даже французских рот — позволять русским захватывать город никто не собирался. Несмотря на любые симпатии, неприязни и прочие договоренности. Как будто они планировали на самом деле подмять под себя столицу Китая… Нет, конечно, но ситуация чем дальше, тем больше начинала выходить за рамки.

Вместо дерзкого налета, который должен был разрубить узел всех азиатских противоречий, их как будто только больше стало. Тогда-то Корнилов и предложил отложить штурм на пару дней. Раз уж их все равно ждут, будет же не страшно, если они сначала прогуляются на юг и для начала возьмут под контроль порт Тяньцзинь. А вместе с ним и новую китайскую радиобашню, чтобы вернуться в эфир и согласовать свои следующие шаги хотя бы с Мелеховым…

И вот, стоило Лавру Георгиевичу получить первый отчет о том, что связь настроена, как к ним прилетело сообщение от… Шереметева. Причем Степан Сергеевич просил связать его не с кем-нибудь, а с генералом Макаровым, слухи о смерти которого, судя по всему, оказались сильно преувеличены. И это меняло если не все, то очень много… Как минимум, Корнилов и сам не отказался бы от совета, что же им делать дальше.

Штурм Мемфиса оказался самым кровавым за всю американскую кампанию. Несмотря на то, что Казуэ удалось устроить диверсию на радио и открыть нам дорогу в город, его жители все равно сопротивлялись как сумасшедшие.

— Дальше пока нельзя, — мой броневик остановили на въезде на Риверсайд-драйв.

Здесь, рядом с Миссисипи, еще встречались отряды противника, окопавшиеся в подвалах домов. И пока с ними не разберутся, посторонних под удар никто не собирался пускать. Даже меня.

— Не сдаются? — спросил я у незнакомого подпоручика из местных.

На груди у него солдатский Георгий, которые мы начали раздавать от имени Новой Конфедерации, а значит, он начинал в рядовых и сам дослужился до офицерского звания. Мнение такого точно стоит послушать.

— Нет, господин генерал. И даже хуже.

— А как может быть хуже? — заинтересовался я.

— Мы сдаемся! — из подвала ближайшего дома донесся хриплый крик. — Только, если выйдем, нас свои же из других домов подстрелят. Прикройте, братцы!

— Вот, — подпоручик поморщился.

— То, что свои в своих стреляют?

— Если бы…

По сигналу немногословного офицера его солдаты подползли ко входу в дом со сдающимися врагами, а потом высунули в дверной проем заранее собранное чучело. Я только подумал, что на фоне солнца изнутри было видно только его силуэт, как тут же загремели выстрелы… Из того самого дома, откуда только что просили о помощи! Чучело пробило около десятка пуль, а удерживающий его солдат катнул внутрь гранату и, пригибаясь, побежал назад.

— И часто так? — я покачал головой, пытаясь понять, что же должно было щелкнуть в головах, чтобы местные были готовы врать и умирать ради… Ради чего?

— В каждом втором доме, — прапорщик вздохнул. — Мы иногда берем пленных, так те сначала лаются словно собаки, а потом будто пелена с глаз спадает. Приходят в себя и понять не могут, как такое творили. Будто дьявольское помешательство.

— Или просто первый смертный грех.

— Гордыня?

— Они поверили Крампу, они поставили всю свою жизнь на его слова… Очень сложно признать, что был неправ, когда уже столько потеряно. Иногда кажется, что лучше просто умереть, но да… Это просто гордыня и высокомерие.

— Жалко их.

— Вас мне жалко гораздо больше, — я покачал головой. — Так что не спешите со штурмами. Время у нас есть, а к вечеру сюда подтянут пушки, и уже с ними каждый получит то, что хочет.

— Город тоже жалко, — прапорщик снова вздохнул. — Центральная улица же вся в руинах будет. Некрасиво.

— А вот дома точно жалеть не стоит. Во-первых, тут одни банки и особняки, которые обычным людям не очень подходят. Во-вторых, половина домов деревянные. А мы построим каменные, да этажей побольше — только красивее станет. Представьте: набережная, закованная в гранит, вдоль нее фонари и зеленая аллея, а над ними дома… В каждом этажей десять, так что там может до сотни семей жить, и по вечерам они все — мужчины, женщины, дети — выходят на улицу и гуляют, дыша свежим речным воздухом.

— А на окраинах по вечерам только дым и пепел от заводов, — тихо выдохнул кто-то из солдат.

— Заводы — отдельно, жизнь — отдельно. Мы же сражаемся не просто чтобы кого-то убить, а чтобы жить…

Вроде бы ничего такого не сказал, но тяжелая атмосфера на набережной как будто стала полегче. На лицах солдат начали мелькать мечтательные улыбки, а хмурый прапорщик долго смотрел на тот самый дом, где местные кричали про сдачу, а потом попытались застрелить тех, кто пришел им на помощь.