Отвар от токсикоза или яд для дракона (СИ). Страница 18

Сегодняшний вечер стал для меня первым шагом к чему-тоновому. Я не дала Фариму никаких красивых обещаний, но и не оттолкнула — не сделала того, что прежде считала единственным способом взаимоотношений с противоположным полом.

Я позволила ему остаться рядом, позволила разговору случиться, позволила самой себе быть не железной, не неприступной, не отчуждённой, а просто… живой.

Сейчас я сидела у окна в своей комнате и смотрела, как лунный свет медленно прокладывает на полу серебристую дорожку, и думала, что в этой тишине больше смысла, чем во всех привычных защитных словах. Я не могла ещё точно сказать, куда приведёт этот путь, но впервые за долгое время мне действительно хотелось проверить, что будет, если не сбежать при первых же сомнениях.

Я не была готова отдаться чувствам или разделить жизнь с тем, кто ещё недавно казался мне воплощением угрозы. Но я была готова подумать об этом — не в панике, не сквозь защитную маску, а честно, по-настоящему, с трезвым сердцем. Мне хотелось тепла, понимания, пространства для доверия. Мне хотелось, чтобы рядом оказался человек, который не станет ломать меня через колено, но и не отступит при первой трудности.

Фарим не просил невозможного и не торопил меня с выбором. Он просто был рядом, и своим молчаливым присутствием позволил мне почувствовать, что у меня есть время — столько, сколько нужно, чтобы разобраться в себе и в нём. И это было больше, чем я когда-либо получала от кого-либо раньше.

Я не знала, начнётся ли с этого дня настоящая история, но я знала точно: в этот вечер я сделала выбор не убегать.

Я подошла к постели, медленно развернула покрывало, легла на бок и притянула подушку, всё ещё пахнущую свежими травами. Закрыв глаза, я мысленно вернулась в сад — к тому моменту, когда он говорил не как наследник древней линии, а просто как мужчина, который хочет быть рядом.

И тогда я позволила себе улыбнуться. Не широко, не театрально, а почти незаметно — той улыбкой, которая рождается не на губах, а внутри. Потому что впервые за долгое время я поняла: я действительно сделала шаг — не назад, как всегда, а вперёд.

Утро выдалось спокойным и медленным, как будто весь замок, вместе со мной, не спешил просыпаться. За окном стелился лёгкий туман, в котором растворялись очертания сада и дорожек, и только тонкая полоска солнечного света пробивалась сквозь шёлковые шторы, ложась на подушки и скользя по подлокотнику кресла. Внутри было тепло, сухо, тихо, и в этом утре не было ни настойчивости, ни торопливости, ни даже намёка на суету.

Я лежала на боку, не спеша открывая глаза, и впервые за долгое время просыпалась не с тяжестью в груди, не с подспудным страхом о том, что опять придётся бороться, доказывать, защищаться. Сегодня этого не было. Я просто лежала, прижимая ладонь к животу, и слушала, как внутри меня — и снаружи — всё спокойно. Ни один внутренний голос не торопил меня вставать, ни один страх не требовал что-то срочно делать.

На подносе у изножья кровати, оставленном заботливыми руками Марты, дожидался завтрак — горячий настой с мятой и анисом, кусочек тёплого хлеба, ломтик сыра и маленькая чашечка с вареньем, в котором отражался свет окна. Я не просила ничего особенного, но служанка, похоже, уже интуитивно понимала, что мне нужно, и не задавала лишних вопросов. Она всё сделала молча, не разбудив меня, не заставив отвлекаться на разговоры, за что я была ей по-настоящему благодарна. Мне не хотелось говорить. Хотелось просто немного побыть в этом спокойном, защищённом состоянии.

Я села, обняв колени, и с удовольствием сделала первый глоток настоя. Тёплый, чуть терпкий, с мягким сладковатым послевкусием — он обволакивал изнутри, возвращая телу уверенность, что новый день можно прожить не в борьбе, а в принятии. Я выпила почти всё, не торопясь, смакуя каждую тёплую ноту, и только под конец вдруг заметила, что отвара осталось совсем немного.

Я приподняла крышку на глиняной бутыли, чтобы убедиться в своих подозрениях — и действительно, у самого дна едва плескалось последнее. Этого не хватит даже на вечер, не говоря уже о следующем дне. А значит, пора снова идти в лабораторию и готовить новый. Я не расстроилась — напротив, в этом был свой порядок, спокойная цикличность, почти утешительная. В этом месте, где так многое было мне незнакомо, варка отвара оставалась привычным делом, за которое не нужно было бояться. Я знала, как настаивать, сколько держать, когда снимать. Я чувствовала себя нужной, уверенной, настоящей.

Я переоделась — неторопливо, без излишнего старания, но и без небрежности. Уютное платье свободного кроя, лёгкий халат на запах, волосы собраны в простую косу. Восхитительная свобода быть собой, которую я себе никогда не позволяла. Обула мягкие туфли, перекинула через руку тёплую накидку — на случай, если в лаборатории окажется прохладно, — и направилась в ту часть замка, что уже начинала казаться мне домом.

Коридоры были почти пустыми, лишь редкие слуги, да стража, дежурно кивающая при виде меня, напоминали о том, что я не одна. Но никто не задерживал взгляд, не задавал лишних вопросов. Все привыкли, более того я сама удивительно быстро привыкла.

Я открыла дверь в лабораторию и шагнула внутрь с тем особенным чувством, которое испытывает человек, вернувшийся в комнату, где всё обустроено специально для него, где каждая вещь лежит на своём месте. Здесь я могла дышать полной грудью. Здесь всё зависело только от моих знаний, памяти и внимания.

Я подошла к полке, где хранились сушёные сборы, выбрала нужную коробку, проверила — всё было на месте. Перешла к следующей — и вдруг, не сразу, но очень чётко почувствовала странность. Один из мешочков, тот самый, в котором я хранила листья тысячелистника, лежал не там, где я его оставляла. Я помнила точно — я клала его влево, рядом с банкой ромашки, чтобы было удобнее тянуться. А сейчас он лежал правее, ближе к сушёной мяте, и был слегка подвинут, словно его брали и вернули впопыхах.

Это не был беспорядок — ничего грубого, ничего вываленного или нарушенного. Но я слишком хорошо знала, как оставляла всё вчера. Я привыкла к своей системе, и даже небольшое смещение сразу бросилось в глаза, что поделать за долгие годы я привыкла к точности и отмечала подобное сразу.

Я медленно выпрямилась и ещё раз обвела взглядом полки. Остальное, вроде бы, на месте. Ни следов вторжения, ни взломанных замков, ни опрокинутых бутылок. Только эта маленькая, почти незаметная деталь — как будто кто-то едва коснулся. Это было как минимум странно.

Я вышла в коридор, закрыв за собой дверь лаборатории, и почти сразу столкнулась с Мартой — та шла навстречу с аккуратно сложенным покрывалом в руках, которое, по всей видимости, собиралась отнести в прачечную. Служанка, как всегда, двигалась тихо, почти бесшумно, будто боялась нарушить покой самого воздуха. Я остановилась, сделав шаг вперёд, и негромко обратилась к ней:

— Марта, скажи, пожалуйста, ты не замечала — кто-нибудь заходил в мою лабораторию?

Я говорила спокойно, без нажима, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало тревоги. Мне и самой не хотелось придавать значимости тому, что, возможно, было простой случайностью. Но беспокойство, появившееся внутри с того самого момента, как я заметила сдвинутый мешочек с травой, всё ещё не отпускало. Я слишком хорошо помнила, куда именно его поставила. И слишком хорошо знала, что раньше таких мелочей не забывала.

Марта остановилась, сделала лёгкий поклон и чуть склонила голову.

— Никто, госпожа Лидия, как вы и приказывали мы в вашей лаборатории не убираемся, да у нас и ключа нет. Ключей всего два, олин у вас, другой у господина. А замок на месте, сами видите!

Я несколько секунд молчала, внимательно наблюдая за её лицом, жестами, интонацией. Никаких признаков неуверенности, никакого скрытого волнения. Только привычная исполнительность и лёгкий налёт обеспокоенности от того, что я вообще задала подобный вопрос. Видимо, моё настроение отразилось на лице сильнее, чем мне хотелось бы.