Отвар от токсикоза или яд для дракона (СИ). Страница 17

Когда мы свернули на боковую аллею, ведущую к пруду, я заметил, как её лицо слегка прояснилось. Там, у воды, уже был расстелен плед, на нём корзина с фруктами и двумя чашками, закутанными в салфетку. Ветер был лёгким, почти незаметным, воздух — свежим, но не холодным. Всё было так, как я рассчитывал. Или, если быть честным, как я надеялся.

— Я подумал, что нам может быть уютно здесь, — сказал я, указывая на лужайку. — Если, конечно, ты не против.

Наступила тишина и все внутри меня замерло в ожидании ответа.

Она молчала какое-то время, не отводя взгляда от расстеленного пледа. Прежде чем ответить, Лидия посмотрела на корзину с аккуратно накрытыми чашками, затем на фрукты, на ткань, заботливо приглаженную, как будто каждый её изгиб был тщательно продуман. Потом она перевела взгляд на меня. Он задержался, мягкий, глубокий, и впервые за всё время между нами я почувствовал, что она действительно меня видит, как человека.

В этом взгляде не было ни иронии, ни снисходительности. Не было и благодарности, которую многие надеются увидеть, когда делают что-то от души. Там было нечто другое, более важное и редкое — понимание. И, быть может, крошечная искра принятия. Едва уловимая, но настоящая.

— Нет, я не против, — сказала она наконец, и в её голосе не было ни осторожности, ни подчёркнутой отстранённости. Только простая, живая решимость.

Она шагнула вперёд, и постаралась грациозно присесть на край пледа, получилось у нее это скорее комично, но мне хватило такта промолчать и просто подать руку, а не коментировать.

Я опустился рядом, чуть сбоку, чтобы не создавать ощущение давления, и медленно налил в её чашку тёплый настой из мяты и сушёных яблок. Аромат наполнил пространство между нами мягким, терпким теплом. Она поднесла чашку к губам, вдохнула запах, и её лицо немного смягчилось.

— Напоминает что-то из детства, — заметила она негромко. — Только у нас клали туда ещё листики смородины. И пили, когда возвращались с прогулки по осеннему парку. Всегда с вареньем. Или с мёдом, если повезёт.

— Можно попробовать и с мёдом, — предложил я, но без намёка, без желания угодить. Если ей так хочется — я достану, даже прямо сейчас.

— Может быть, потом, — ответила она, и в этот момент я почувствовал: это — не отказ. Скорее намек на то, что если все пройдет хорошо, то это будет первая наша встреча, первая, но не последняя. Я замолк для того, чтобы не испортить момент.

Мы пили настой медленно, не спеша. Сначала говорили ни о чём — как будто тестировали пространство вокруг нас, проверяя, выдержит ли оно нас двоих, что сошлись здесь, среди сада и раннего вечера. Разговор шёл о травах, потом речь зашла о погоде — как незаметно пролетело лето, как в горах уже чувствуется тонкая струйка осени. Потом мы говорили о животных, которые прячутся в лесах у стены замка, и я даже рассказал, как однажды, ещё в юности, попытался приручить диких сов. Безуспешно, но с уроком — они не любят, когда с ними говорят слишком громко.

Она засмеялась услышав эту историю, ненавязчиво, без притворства. Смех был лёгким, немного хрипловатым — и от этого таким настоящим, что у меня в груди дрогнуло что-то тёплое. Она не делала вид, что ей весело — ей действительно было весело и интересно со мной. А значит, я сделал что-то правильно.

Я следил за её настроением почти невидимо — не открыто, не с жадностью, но внимательно, как тот, кто слишком много лет провёл в одиночестве, чтобы не замечать, когда кто-то рядом впервые позволяет себе расслабиться.

И вот она замолчала. Не потому что разговор иссяк, а потому что, кажется, возникла та редкая тишина, которую нарушать не хочется. Её ладони покоились на коленях, пальцы не сжимались, не выказывали напряжения. Плечи её чуть опустились, как у человека, который впервые за долгое время позволил себе просто быть, без необходимости что-то решать, сопротивляться, держаться.

Я не сделал ни одного движения, чтобы приблизиться. Я не тронул её руку, не попытался поймать взгляд. Я просто был рядом. Присутствовал, дышал, вдыхал запах сада, слышал шелест листьев, чувствовал, как солнце медленно опускается за горизонт. Мне казалось, что сад в этот момент разговаривает вместо нас. И это было достаточно.

Если бы кто-нибудь в этот момент спросил меня, о чём я мечтаю — я бы не ответил. Не потому что не знал. А потому что это было здесь. Это — и была мечта. Не сражения, не полёты над горами, не победы и крики толпы. А этот вечер, понимание того, что для меня не все потеряно, что у меня есть шанс не только стать отцом, но и построить свою собственную семью.

Прошло ещё несколько минут, и я осторожно спросил:

— Тебе не холодно?

Она покачала головой, не отрывая взгляда от воды. Потом всё же посмотрела на меня — коротко, но без колкости.

— Нет. Здесь… тепло. И воздух какой-то правильный.

Она помолчала ещё немного, а потом добавила:

— Странно. Я ведь до сих пор не уверена, что это не сон. Что всё это… правда. Я, замок, ты, этот пруд… Раньше моя жизнь была совсем другой…

— Но ты моргаешь, и оно остаётся, — тихо напомнил я.

— Да, — согласилась она. — Но что будет дальше?

Эти слова — «что будет дальше» — были не просто осторожностью. В них было много боли, горького опыта и недоверия.

Это чувство было похоже на осторожный шаг по весеннему льду, когда с каждой секундой кажется, что поверхность под ногами готова треснуть, и всё же ты идёшь вперёд — не потому что уверен, а потому что отступать просто некуда.

Я поставил чашку на плед и медленно повернулся к ней, стараясь не спугнуть то хрупкое равновесие, которое внезапно установилось между нами. Она сидела всё так же, чуть склонив голову, словно прислушиваясь не столько к моим словам, сколько к тишине, прерываемой шорохом листвы.

— Знаешь… — начал я, и мой голос, хоть и был ровным, прозвучал иначе. Спокойнее. Тише. — Я часто слышал о себе, что со стороны внушаю скорее страх, чем доверие. Слишком прямолинейен, слишком властен, слишком не склонен к тонкостям. Я не привык быть мягким. Меня учили быть сильным. В нашей семье это было… обязательным качеством. Без вариантов.

Она не перебивала. Её взгляд по-прежнему оставался прикован к пруду, но я знал, что она внимательно слушает.

— Я знаю, что не похож на тех, кто умеет красиво ухаживать, говорить гладко, улыбаться к месту. Я не тот, кто привычно преподносит комплименты, не тот, кто умеет читать намёки или превращать каждое слово в обаяние. Я слишком прям. Но не глуп. Просто… другой.

— Но это не значит, что я не умею слышать. И не значит, что я не готов учиться, — продолжил я. — Я не прошу тебя верить мне на слово. Не прошу забыть, как всё началось, и сделать вид, будто всё было легко и просто. Я не забыл твоего взгляда, когда ты впервые открыла глаза в замке. И не забуду. Но сегодня — я прошу тебя о праве быть рядом.

— Ты хочешь, чтобы я приняла тебя таким, какой ты есть, — сказала она спокойно, без нажима. — Просто… чтобы я дала тебе шанс?

— Да, — кивнул я.

Она чуть приподняла бровь и я продолжил:

— Я не хочу, чтобы ты принимала меня из вежливости. Или потому, что мы связаны ребёнком или потому, что тебе некуда уйти. Я хочу, чтобы однажды ты сказала: да, я хочу, чтобы ты был рядом. Потому что ты мне нужен. Потому что с тобой — спокойнее, легче, интереснее. Потому что с тобой — правильнее. И если до этого дня нужно будет пройти через все твои «нет», «не сейчас» и «я ещё не готова», я пройду.

Я сделал паузу, потому что говорить дальше не имело смысла. Все слова, которые могли быть сказаны — уже прозвучали. Теперь всё зависело от неё.

Глава 13. След белладонны

Лидия Викторовна

Я больше не хотела повторять ошибки, которые стоили мне счастья. Я устала строить вокруг себя стену, выкладывая её из сарказма, недоверия и постоянной потребности видеть в других недостатки.