Партизан. Партизанская зона (СИ). Страница 21

— У Ганса всегда был при себе особый траншейный нож, — неспешно, убийственно спокойно и размеренно произнес Нойман, не сводя тяжелого, давящего взгляда с подчиненного. — Наградной клинок золингенской стали, с дубовыми листьями на гарде. Личный подарок за кампанию во Франции. Ганс владел им в совершенстве и никогда не промахивался. Но поисковая группа нашла его на дне оврага именно с этим клинком, по самую рукоять всаженным ему в грудь.

Только теперь полковник неторопливо выдвинул ящик стола, достал оттуда тот самый нож и со стуком положил его на столешницу. Он медленно пододвинул клинок к Фогелю, внимательно следя за его реакцией.

В кабинете повисла мертвая тишина. Сердце Фогеля ухнуло куда-то в желудок, а кишки скрутило от ужаса. По спине потек ледяной пот. Подловил. Полковник его подловил!

Выдержав паузу, Нойман забрал нож обратно. Он начал задумчиво вертеть его в руках, скользя пальцами по холодной стали.

— Вы не осматривали тело, Фогель, — припечатал Нойман. — Вы не спускались в овраг.

Обер-егерь побледнел как полотно. Если он сейчас не найдет оправдание, его прямо отсюда выведут во двор и пустят пулю в затылок.

— Я… виноват, герр полковник! — хрипло выдохнул он, лихорадочно соображая, как выкрутиться. — Я солгал про осмотр тела! Я не спускался туда. Когда я очнулся, была кромешная тьма. Я потерял слишком много крови, нога… Боль была невыносима, я едва мог ползти. Спускаться вслепую в овраг было чистым самоубийством… я не знал, где этот русский и девчонка-снайпер… она была всё ещё там, держала склон на прицеле. До того как отключиться, я слышал крики и возню, поэтому и решил, что это была рукопашная… Я просто уходил. Уползал через лес, чтобы выжить и доложить вам!

Фогель замер, боясь лишний раз моргнуть и уже мысленно ожидая приговора.

Нойман смотрел на него с ледяным презрением. Трус, спасавший собственную шкуру. Но расстрелять этого жалкого мерзавца он всегда успеет, а сейчас от него нужна была информация. Полковник пытался понять, как такое вообще могло произойти. Как элитный офицер позволил какому-то сопливому щенку, недобитому русскому бандиту, убить себя собственным клинком? Нойман отчаянно искал хоть какое-то логичное объяснение этой нелепой гибели, и егерь был единственным, кто видел этого сосунка в деле.

Обер-егерь мысленно выдохнул, заметив, как полковник убрал руку от ножа и задумался. Пронесло. Оправдание сработало.

— Опишите мне этого человека. Каждую деталь, — плохо скрывая брезгливость, деловито приказал Нойман, слегка подавшись вперед.

— Белобрысый. Пацан совсем, лет семнадцать-восемнадцать, не больше. Тощий, но двужильный. Быстрый, зараза. Лесом идет — под ним ни одна ветка не хрустнет, мы его даже не слышали. И по-нашему говорит, герр полковник. Чисто, без акцента. И повадки наши знает.

— Лицо, — перебил Нойман. — Что вы запомнили в его лице?

Фогель сглотнул, с трудом выдерживая тяжелый взгляд полковника.

— Глаза… Страшные у него глаза, герр полковник. Совсем не детские. Я с ним еще на болотах взглядом столкнулся, в прошлую стычку, до того как убили…

Фогель ненадолго замолчал и виновато потупил взгляд. Когда он заговорил снова, то так и не посмел посмотреть на полковника:

— Я даже не знаю, как это объяснить, герр полковник… В них не было ни страха, ни злости. Вообще ничего мальчишеского. Они слишком… взрослые. Тяжелые. Будто взгляд опытного солдата, который убивал сотни раз. Командир тоже это подмечал, его это очень зацепило. Он даже начал рассуждать про «Аненербе», про то, что этот пацан — какая-то идеальная машина для убийства, сверхчеловек… И теперь я его понимаю. У этого русского в глазах абсолютно мертвая пустота. Он смотрит на тебя так, словно ты уже труп.

В сиплом голосе Фогеля прорвалась такая концентрированная боль и ненависть, что воздух в кабинете, казалось, стал плотнее. Нойман ничего не ответил. Он медленно, словно вдруг постарев на десять лет, откинулся на спинку кресла.

— Вы знаете, кем был для меня гауптман Айдингер, Фогель? — спросил полковник почти шепотом.

— Знаю, герр полковник. Он… часто о вас вспоминал.

— Вряд ли он говорил вам всё, — Нойман перевел взгляд на портрет Фридриха. — Я крестил его. Когда он уже был взрослым мужчиной, офицером. Он пришел ко мне и сказал: «Рихард, ты практически вырастил меня. Ты заменил мне отца, когда его не стало. Я хочу узаконить нашу связь перед Богом. Будь моим крестным. Не по мертвой традиции, а по совести». Для меня, старого солдата и человека не слишком религиозного, эти слова значили больше, чем любой приказ фюрера.

Нойман замолчал. Тишина давила на барабанные перепонки.

— А вы знаете, что я обещал его отцу? — голос Ноймана стал глухим, словно пробивался через толщу воды. — Мы воевали вместе еще в Великую войну. Осень шестнадцатого, под Верденом. Генрих Айдингер был моим командиром, я — его заместителем. Когда он умирал, я держал его за руку. Гансу тогда было всего четырнадцать. И Генрих сказал мне: «Рихард, я не прошу тебя быть ему отцом. Просто береги его. Как сына». И я, как офицер с многовековой родословной конечно же не мог ему отказать, я дал тогда ему слово.

Полковник посмотрел на свои руки. Пальцы мелко и едва заметно дрожали. Он с силой сцепил их в замок, а после мрачно взглянул на подчиненного:

— Я не сдержал слова, Фогель.

Обер-егерь нервно сглотнул, не зная, куда деть взгляд. Эта внезапная откровенность со стороны всегда холодного полковника пугала и вызывала жуткую неловкость. Фогель попытался подобрать слова сочувствия, но они застряли в пересохшем горле.

Нойман медленно поднялся из-за стола. Пружина внутри распрямилась, превратив горечь потери в абсолютный холод.

— Этот Дронов… — медленно произнёс Нойман. — Этот мальчишка со старыми глазами не знает, что он натворил. Он не просто убил офицера Вермахта. Он растоптал мою клятву. И объявил мне личную войну.

Полковник обошел стол.

— Идемте, Фогель. Его уже привезли в часовню при лазарете. Вы сопроводите меня.

Услышав приказ, обер-егерь побледнел. Он тяжело оперся на костыль, с трудом поднимаясь на здоровую ногу.

Путь через внутренний двор к часовне показался Фогелю вечностью. Рядом чеканил шаг адъютант полковника, а сам Нойман шел впереди — прямой, как клинок. В груди Фогеля разворачивался ужас. Он чувствовал спиной чей-то незримый прицел. Предчувствие катастрофы пульсировало в висках громче, чем боль в простреленной ноге.

Часовня встретила их удушливым запахом. Терпкий аромат плавящегося воска смешивался с едкой вонью карболки. На высоком деревянном столе лежал Ганс Айдингер, укрытый сукном со свастикой. Правая сторона его лица, где поработали безжалостные пальцы Дронова, была скрыта под тугой повязкой.

Нойман остановился у изголовья. Он медленно стянул с правой руки перчатку и осторожно коснулся нетронутой щеки убитого.

— Мой мальчик… — тихо произнес полковник, в его голосе прозвучала непривычная, щемящая тоска. — Прости меня, Ганс. Я обещал твоему отцу уберечь тебя. И я подвел вас обоих.

Он на мгновение замолчал, тяжелым взглядом изучая тугую повязку.

— Но я даю тебе новую клятву, — уже тверже прошептал Нойман. — Этот человек заплатит сполна. Все они заплатят…

Полковник выпрямился, неторопливо надел перчатку и резко развернулся. Скорбь исчезла без следа. На Фогеля вновь смотрел холодный, расчетливый офицер.

— Подойдите сюда, Фогель, — стальным тоном приказал Нойман.

Обер-егерь, задыхаясь от накатывающего ужаса, сделал неверный шаг вперед, едва не выронив костыль.

— Смотрите на него, — Нойман схватил Фогеля за ворот кителя и с нечеловеческой силой дернул к столу, заставив нагнуться над телом Ганса. — Смотрите на своего мертвого командира!

— Г-герр полковник… — заикаясь, просипел Фогель, пытаясь отстраниться.

— Вы говорите, что потеряли сознание? — голос Ноймана упал до ледяного шепота. — Вы говорите, что вас ранили? Ранение в ногу не лишает сознания на сутки, Фогель. Вы струсили. Вы упали в грязь, притворились мертвым и скулили от страха, пока этот мальчишка рвал глотку вашему командиру! Вы бросили его! И в том, что он сейчас лежит здесь — ваша прямая вина!