Партизан. Партизанская зона (СИ). Страница 20

Наша измученная, разношерстная процессия начала медленно втягиваться в заболоченную гущу леса. А впереди прокладывал путь Гром, за которым, прихрамывая, но стараясь не отставать ни на шаг, потрусила трофейная овчарка.

Глава 10

Интерлюдия

Бобруйск

7 июня 1942 года

Кабинет, реквизированный для высокопоставленного гостя из Абвера, казался слишком просторным и нелепо помпезным. Тяжелая дубовая мебель, оставшаяся еще от советского начальства, обязательный портрет фюрера на стене, стопка свежих утренних сводок на столе.

Полковник Рихард фон Нойман стоял у окна, заложив руки за спину. За стеклом собирался хмурый, тоскливый белорусский рассвет — серые тучи низко висели над крышами оккупированного города. На столе остывала чашка черного кофе. Рядом с ней, как вызов окружающей казенщине, стояла небольшая дорожная миниатюра с портретом Фридриха Великого.

Нойман не спал почти двое суток, но его осанка оставалась безупречной. Ни единой складки на кителе, сапоги начищены до зеркального блеска. Война на Востоке превращала людей в животных, заставляла забыть о манерах и гигиене, но потомственный прусский юнкер не позволял себе поддаться этому хаосу. Порядок и контроль — вот что отличало офицера от варвара. И этой выдержкой он безмерно гордился.

Тихий стук в дверь нарушил оцепенение кабинета.

— Герр полковник, обер-егерь Фогель прибыл, — негромко доложил адъютант.

Нойман медленно развернулся. Его лицо излучало абсолютное спокойствие.

— Впустите, — холодно велел он.

Тот, кто переступил порог кабинета, резко контрастировал с идеальным порядком Ноймана. Обер-егерь Фогель вошел тяжело. Простреленную ногу, зафиксированную жесткой медицинской шиной поверх толстого слоя бинтов, он волочил, с силой налегая на деревянный костыль. Правую руку егерь осторожно прижимал к левому боку — там, под накинутым на плечи кителем, угадывалась еще одна плотная повязка. В лазарете ему уже оказали должную медицинскую помощь, однако кожа Фогеля сохраняла землистый, нездоровый оттенок. От егеря разило госпитальной карболкой и йодом. Его лицо болезненно осунулось, под бесцветными глазами залегли резкие тени, а на висках Нойман с удивлением заметил густую седину. Полковник знал Фогеля уже не первый год и мог поручиться, что во время его прошлого приезда никакой проседи в волосах егеря еще не было.

— Герр полковник… — Фогель попытался вытянуться по стойке «смирно», но его качнуло в сторону. Костыль глухо стукнул по паркету.

Нойман сделал короткий, отменяющий жест рукой.

— Присаживайтесь, Фогель. Оставим формальности, — произнес он ровно, с той безупречной аристократической вежливостью, которая странным образом успокаивала и располагала к нему людей. — Мне нужен подробный отчет обо всем, что там произошло.

Обер-егерь грузно опустился на стул, тяжело выдохнув. На какое-то время в кабинете повисла долгая тишина. Нойман не торопил его. Как опытный офицер, он знал, что человеку, едва выжившему в тяжелом бою, нужно время, чтобы собраться с мыслями. Внешне полковник сохранял абсолютное спокойствие, но внутри у него туго скручивалась напряженная пружина.

Выдержав долгую паузу, Нойман легким движением пальцев дал понять, что время на передышку вышло.

— Я слушаю вас, — негромко произнес он, мягко, при этом достаточно властно поторапливая егеря, хотя его голос и звучал с обманчивой, почти отеческой интонацией. — Начинайте, всё подробно, ничего не упустите. С самого начала.

Фогель поднял глаза. От былой солдатской твердости не осталось ни следа — теперь в них застыла только тяжелая, выжигающая изнутри усталость. Он сглотнул, собираясь с мыслями, и заговорил сухо, как и положено на докладе, хотя голос его предательски хрипел:

— На днях в ходе зачистки мы взяли одного из лесных бандитов. На допросе он сломался, и мы его перевербовали. Позже, через тайник в условленном месте, он сдал нам точные координаты стоянки одного из отрядов. Они называют себя «Неуловимые мстители».

Фогель болезненно скривился. Ему было невыносимо унизительно признавать то, что он должен был сказать дальше.

— По сути — просто куча сопляков, сбежавших из Красного Берега.

Нойман слегка нахмурился.

— Их командир — некто Степан Дронов. — Фогель сделал тяжелый вдох, словно слова давались ему с физической болью. — Мы отправились в тот квадрат на разведку, герр полковник. Но… мы пошли туда только вдвоем. Я, гауптман Айдингер и служебная овчарка.

Нойман замер. На мгновение скорбь в его глазах сменилась холодным, почти злым недоумением.

— Вдвоем? — тихо переспросил он. — В лес, кишащий вооруженными бандитами?

Фогель замялся, мучительно подбирая слова, чтобы не задеть честь погибшего командира.

— Вы знали гауптмана, герр полковник. Этот Дронов… он стал для него чем-то вроде личного вызова. Навязчивой идеей. Гауптман жил мыслью взять его. Хотел сделать это сам, хотел смотреть, как тот будет мучительно подыхать. Возможно, это нетерпение заставило его пренебречь уставом. Мы пытались найти их стоянку, чтобы выманить главаря. Мы не собирались атаковать сам лагерь, герр полковник. Нам нужен был только их командир. Видите ли… — Фогель запнулся, отвел взгляд, словно ему было неловко и даже стыдно произносить подобное вслух перед старшим офицером, но всё же выдавил: — Гауптман считал, что этот мальчишка — не совсем человек. Что-то вроде бешеного зверя, одержимого… И в лесу мы наткнулись на двоих. Девчонка и мальчишка. Мы точно знали, что это вражеское отродье из их банды. Мы взяли мальчишку в плен.

— Взяли в плен? — Нойман прервал его, и в его тихом голосе впервые лязгнул металл.

Он смерил обер-егеря холодным, тяжелым взглядом, пресекая любые попытки списать провал элитного офицера на мистику.

— Оставьте эти сказки про «не совсем человека», Фогель, — Нойман едва заметно качнул головой. — Я знал Ганса. Он всегда был слишком самоуверен, а его личная ненависть в итоге его и ослепила. Но если вы использовали пленного как наживку и сами устроили засаду, переходите уже к главному. Как этот Дронов умудрился его убить?

Глаза обер-егеря потемнели. Он смотрел куда-то в пол, словно снова видел перед собой кровавую грязь белорусского леса.

— Дронов пришел не один, с ним была эта девчонка-снайпер. Они заставили нас разделиться. Мальчишка отвлек гауптмана на себя, отступая к оврагу. Я бросился следом, чтобы помочь, но не успел — девчонка всадила мне пулю в бедро. Я рухнул в грязь и потерял сознание.

Нойман медленно поднял бровь. Единственный жест, выдавший его колоссальное потрясение. Ганс Айдингер был элитой. Мастер рукопашного боя, ветеран, человек с фантастической реакцией. Как его мог убить какой-то советский щенок?

— Хотите сказать, что его убили не на ваших глазах? — эхом отозвался полковник. — Где же вы были в этот момент, Фогель? Почему не защищали своего командира?

— Я физически не мог, герр полковник. Из-за ранения я провалялся в отключке почти сутки, — кадык Фогеля нервно дернулся.

Он нагло лгал, отчаянно спасая собственную шкуру. Скажи он сейчас правду о том, как, истекая кровью, трусливо уползал в лес, бросив своего командира умирать, лишь бы уйти от прицела девчонки — и Нойман пустил бы ему пулю в лоб прямо здесь, в кабинете. За оставление командира в бою полагался немедленный расстрел.

— Когда я пришел в себя и сполз на дно оврага, гауптман был уже мертв, — продолжил обер-егерь, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Там вся грязь была изрыта, герр полковник. Этот мальчишка дрался с ним насмерть. Врукопашную. Он его задушил.

— Врукопашную, говорите? — ледяным тоном отозвался Нойман. Он неторопливо выдвинул ящик стола. — Интересно. Я лично приказал распустить по гарнизону слух, что Айдингер был задушен.

Фогель оцепенел. Его кадык судорожно дернулся, а к горлу подкатил ком паники. Он приоткрыл рот, лихорадочно пытаясь найти оправдание, но язык словно присох к нёбу. Ловушка захлопнулась.