Миннесота — Час волка (ЛП). Страница 40

Прислушался.

Ничего.

Заглянул в замочную скважину. Было два варианта. Осторожно и бесшумно толкнуть дверь и посмотреть, что произойдёт. Или распахнуть её пинком, нырнуть внутрь и действовать по обстоятельствам. Он сглотнул. Попытался унять пульс. И выбрал первый вариант.

Дверь плавно открылась, и он заглянул в гостиную.

Никого.

Но запах он узнал. И в свете уличного фонаря увидел, как дым поднимался над спинкой кресла, повёрнутого к нему спинкой.

— Шон? — тихо сказал он.

Из-за кресла высунулась голова и повернулась к нему. Густая шевелюра, широкая ухмылка, толстая самокрутка в губах.

— Да, отец?

Это «отец». У сына оно всегда каким-то образом звучало как насмешка.

— Не слышал, как ты вернулся домой, — сказал Олав, пряча пистолет за спиной и одновременно закрывая дверь спальни.

— Во-первых, это не мой дом. Во-вторых, я и не хотел, чтобы ты услышал, потому что собирался украсть вот это. — Шон помахал револьвером. Должно быть, знал, что Олав держит его в ящике письменного стола. — Как думаешь, сколько мне за него дадут в Филлипсе, отец?

— Потише, Шон, она спит. Чего ты хочешь?

— Чего я хочу сейчас или чего хочу на самом деле?

— Шон…

— На самом деле я хочу обдолбаться так, чтобы просто исчезнуть. На самом деле хочу стать полной твоей противоположностью. И на самом деле хочу, чтобы ты вышвырнул эту суку вон из дома, который когда-то был моим. А сейчас я хочу… — Он глубоко, с бульканьем затянулся, три долгие секунды держал дым в лёгких и выдохнул. — …продать тебе этот револьвер за сто долларов наличными. В руки.

Олав Хансон никогда не видел причин жалеть о собственном рождении: всё равно ничего тут не поделаешь. Но иногда ему приходило в голову, что рождение парня в этом кресле он мог бы предотвратить.

Моё дыхание превращалось в морозный пар, пока я смотрел ролик на YouTube в телефоне. Он шёл под сюжетом об убийстве Коди Карлстада. Репортёрша входила в бар, который — если только я не ошибся в карте, которую изучал, — находился по другую сторону надземного перехода, прямо напротив туалета, которым я воспользовался. Она объясняла ведущему, что полиция не подпускает их ближе к месту, где идёт операция по задержанию подозреваемого Томаса Гомеса, но она только что видела, как в этот бар вошёл человек с удостоверением полиции Миннеаполиса. Потом повернулась к мужчине в броском, горчичного цвета пальто и спросила, что происходит, приподняв его бейдж на груди и прочитав: «…детектив Боб Оз». Оз был явно пьян и не понимал, что у него берут интервью. Он рассказывал, как его бросили и отстранили от службы, как он теперь спит с кем попало и пьёт, а закончил словами: «А ты как, Голубоглазая богиня?»

Я выключил телефон. Посмотрел на рыбку, плававшую в круглом аквариуме на верстаке передо мной. Потом перевёл взгляд на тебя. Ты сидел голый в металлическом кресле. Ремни стягивали тебе грудь, шею и лоб. Руки были привязаны к подлокотникам, ноги — к ножкам кресла. Ты сидел здесь уже три недели, и кожу и волосы покрывал белый иней. Из-под ремня на груди едва виднелась татуировка: автомат «узи» в обрамлении сердца. Из этого оружия ты стрелял в «МакСмерть» 11 . Монику и Сэма убили другие пули, но Анну на шестом году жизни забрали пули из твоего «узи». Когда я заманил тебя сюда, ты меня даже не узнал: прошло столько лет. Да и тот вечер в «МакСмерть», наверное, запомнился тебе не так хорошо, как мне. Я показал тебе, что здесь есть, показал то, ради чего ты пришёл, предложил кофе и только потом, когда подмешанный в кофе препарат перестал действовать и ты очнулся в этом кресле, открыл, кто я. И что собираюсь с тобой делать. Говорят, у психопатов болевой порог и порог страха выше, чем у других людей. Вполне возможно: страх в твоих глазах появился только тогда, когда я надел резиновые перчатки и противошумные наушники, достал замораживающий спрей и нож. Тут тебе захотелось поговорить, объяснить, что всё вышло случайно. Что ты на самом деле хотел сдаться полиции. Но детектив, который вёл дело, высокий блондин по кличке Молочник, был в кармане у Даймена и позаботился о том, чтобы всё выглядело делом рук другой банды. Прозрачная ложь отчаявшегося человека. Я ввёл иглу тебе в ухо, скорее всего проткнув барабанную перепонку, и сказал, что следующим будет второе, если ты продолжишь врать. Ты клялся, что не врёшь, что Даймен и Молочник угрожали убить тебя, если заговоришь с полицией. Я проткнул тебе и второе ухо, но ты всё повторял и повторял, словно это признание было твоим спасательным кругом. Я тебе поверил. Высокий блондин. Кто же ещё, как не детектив Олав Хансон, который утешал меня, записав мои показания, обещал поймать тех, кто убил мою семью. Я спросил, где Даймен, а когда ты ответил, переспросил: не шутишь ли? Я знал, что это за место, но ты сказал, что всё правда, что он обожает такое, подсел на это так же, как его покупатели на крэк. Я думал об этом, начиная делать разрезы у тебя под мышками. Ты стиснул зубы и не издал ни звука. Только когда я принялся резать тебе шею, ты не выдержал. Но, начав кричать, замолкал лишь на те короткие промежутки, когда терял сознание. В последние минуты жизни ты только всхлипывал. Тихие всхлипы человека, который знает, что поздно, что он уже мёртв.

Ты сидел здесь в кресле, потому что у тебя был «узи», автоматическая машина для убийства, которую ты совершенно законно купил в одном из штатов западнее нашего. Оружие, которым никто никогда не защищал семью от грабителя, девушку от насильника и не добывал свежей оленины к обеду. Конечно, как говорят оружейные лоббисты, убивает не оружие, а люди, которые его держат. Они считают: достаточно проследить, чтобы оно не попало в руки плохим парням. Если это верно, значит, почти все плохие парни в мире живут в Соединённых Штатах: из двадцати двух самых богатых стран мира на них одних приходится девяносто процентов всех юных жертв преступлений с применением огнестрельного оружия. Что такое свобода? Право владеть оружием, созданным для убийства людей, потому что у того, кто рядом, оно тоже есть? Или возможность обходиться без оружия, будучи достаточно уверенным, что у того, кто рядом, его тоже нет? Я видел, как страх побеждает здравый смысл, как с твоим общественным и материальным положением, образованием и дурными генами ты стал лишь первой механической деталью в устройстве оружия, которое выстрелило ещё до того, как попало тебе в руки. И как, когда ты — подчиняющийся законам психологии и экономики так же, как детали оружия подчиняются законам физики, — нажал на спуск, это было лишь одним звеном в неудержимой цепи реакций. Но начинается всё с тебя. Центр, точка, где камень впервые касается воды. Теперь по тёмной неподвижной воде расходятся круги. Тот, кто продаёт оружие. Борец за право на оружие. Силы, стоящие за убийцей. Власти. Правоохранительная система. Круги становятся всё шире. И шире.

Я вылил воду из аквариума. Рыбка затрепыхалась на верстаке, разбрызгивая воду, и раздулась. Защитный механизм. Не чтобы напугать размером, а чтобы труднее было проглотить.

Закончив, я вышел, запер навесной замок, прошёл через большую общую мастерскую, за дверь, в лес, окружавший низкий одноэтажный дом. Он достался нам дёшево. Раньше мы собирались здесь и смотрели работы друг друга. Детям здесь нравилось: лес и все эти странные экспонаты. По вечерам мы устраивали вечеринки всей компанией. Говорили о будущем, о том, как прославимся, как завоюем мир. Однажды мы с Моникой остались тут ночевать. Думаю, в ту ночь и был зачат мальчик. Но Моника сказала, что никогда ещё так не боялась, потому что я рассказал ей: это волчий край. А теперь, я читал, они и правда здесь. Волки пришли, художники ушли, остался только я.

Узкая тропинка вела к большой дороге, где стояла машина. Идти около мили, но я не хотел, чтобы кто-нибудь видел или слышал, как я приезжаю и уезжаю. Поэтому сегодня мы с Моникой переночуем здесь, как тогда.

Я забрался в спальный мешок на подстилке из сосновых веток под деревом и посмотрел в звёздное небо. Искал её. Искал написанное мерцающими буквами и знаками — то, чего не видно над городом.