Миннесота — Час волка (ЛП). Страница 28

— В яблочко.

И тут Боб заметил, что Лунде колеблется. Словно раздумывает, не пригласить ли Боба к себе домой. Потом, возможно, увидел в его глазах предостережение и передумал.

— Ещё кое-что, — сказал Боб. — Вы говорили, что не знаете, есть ли у Гомеса телефон. Но ваш мобильный у него есть, он напечатан на визитке. Гомес знает, что мы его ищем, и, возможно, не рискнёт прийти сам, а позвонит.

Лунде кивнул.

— Вполне возможно.

— Можно ваш телефон на несколько секунд?

Лунде ввёл код, разблокировал телефон и протянул Бобу. Тот вышел в интернет и скачал приложение.

— С этим приложением можно одним нажатием записывать разговоры, а собеседник ничего не заметит. Невероятно, сколько всего звукотехники могут вытащить из голоса и фоновых звуков на такой записи.

— Вот как? — сказал Лунде.

Он скептически посмотрел на телефон.

— Во всяком случае, теперь такая возможность есть, если захотите, — сказал Боб. — И спасибо. Спасибо, что разрешили у вас посидеть.

К тому времени, когда Лунде запер за ним дверь, дождь кончился, но небо по-прежнему затягивали тяжёлые облака цвета выхлопных газов. Тротуары начали подсыхать. Боб вдохнул. Вспомнил детство и то, какими острыми были все ощущения, как даже самое незначительное могло почти ошеломить — например, особый запах, влажный вкус мокрого от дождя асфальта. Теперь не было ни запаха, ни вкуса. Он думал о глазах. О том, что проблема именно в глазах.

21

Саутдейл-молл, сентябрь 2022

Мы стоим на красном свете в Эдине — формально это уже другой город. Таксист, которого, как я успел выяснить, зовут Габриэль, говорит, что мэр Эдины, кажется, норвежского происхождения. Меня куда больше занимает другое: я не узнаю ничего вокруг. Куда делся мой Саутдейл-молл? Габриэль объясняет, что теперь торговый центр загородили новые здания, но он по-прежнему на месте, сразу за ними. Он смотрит на меня в зеркало.

— Почему вы выбрали именно эту историю? — спрашивает он.

— Я пишу о преступлениях, — отвечаю я.

— Ну, а я вожу такси, — говорит он. — Но ведь не еду в Нью-Йорк кататься по незнакомым улицам.

Я киваю. Колеблюсь. А впрочем, почему бы и нет? Кашляю.

— Герой этой истории, если его можно так назвать, был моим двоюродным братом. Наверное, я просто хочу, чтобы кто-нибудь рассказал его историю.

— Был? То есть он умер?

Я не отвечаю.

— На книгах разбогатели?

Я качаю головой.

— Но на жизнь хватает.

— И то хорошо. Вы всегда хотели этим заниматься? Писать о преступлениях?

— Нет. Я учился на священника.

— Правда? Разве это не странно? Священник пишет о жутких убийствах?

— Не так странно, как вам кажется. Может, слышали о Рональде Ноксе? Он был католическим священником. Это он сформулировал десять заповедей детективного жанра.

Габриэль качает головой.

— Вроде «не убий»?

Я невольно смеюсь.

— Вроде «убийца должен появиться в начале повествования, но читателю нельзя знать его мысли».

— И вы следуете этой заповеди?

— Нет, совсем не следую. Я показываю читателю мысли убийцы — какими, по моему представлению, они были в тот момент. Но я ведь пишу о реальном преступлении, тру-крайм, а не детектив. Да и заповеди Нокса не стоит принимать всерьёз. Пятая гласит, что в истории не должно быть китайца. 7

— А в вашей истории есть китаец?

Приходится задуматься.

— Нет, пожалуй, нет.

Загорается зелёный, и Габриэлю приходится сосредоточиться на дороге.

И оказывается, он прав: ещё мгновение — и мы на месте.

Я узнаю эти приземистые здания и огромные парковки вокруг. В детстве Саутдейл-молл казался мне целой вселенной. Лишь повзрослев, я понял, что он не особенно велик — например, по сравнению с Вест-Эдмонтон-моллом, который больше самого маленького государства в мире. Но открытие Саутдейла в 1956 году положило начало такому устройству городской жизни, которое вскоре стало характерным для всей страны, а со временем — для всего западного мира. Виктор Грюн, архитектор, спроектировавший Саутдейл и ещё полсотни торговых центров, бежал из Австрии, когда Гитлер аннексировал её в 1938 году. В Нью-Йорк он приехал с восемью долларами, без английского, зато с архитектурным образованием и идеей строить небольшие городские центры, где рядом с жильём будет всё необходимое для жизни: почта, булочные, полицейские участки, школы. Но, как гласит старая поговорка, благими намерениями вымощена дорога в ад, и была очевидная ирония в том, что убеждённый социалист и сторонник городской жизни Грюн оказался архитектором, ответственным — по мнению моего дяди — за постепенное разрушение Миннеаполиса его детства: живого, оживлённого центра с процветающей деловой, культурной и общественной жизнью. Для дяди торговые центры Грюна были паразитами, которые высасывали из городов жизнь, оставляя после себя умирающий организм, задыхающийся от выхлопных газов и преступности, от нехватки общественного транспорта и простого повседневного человеческого общения; нагромождение холодных замков из камня и стекла, занятых конторами, где люди работали, но откуда бежали, едва заканчивался рабочий день. Помню, как-то дядя сказал отцу, что торговые центры вроде Саутдейла плодят психопатов, что бы это ни значило. Как бы то ни было, дядю, наверное, несколько примирила с Грюном новость о том, что тот раскаялся в своих грехах и во искупление вернулся в Австрию, где жил и работал над пешеходными зонами в центре Вены, а за два года до смерти публично выразил сожаление о том, во что превратились его торговые центры.

А я торговые центры люблю.

Никому в этом не признаюсь, но во мне до сих пор просыпается детский восторг, когда я вхожу в эти буйно расцвеченные джунгли, где всё кричит, всё на тебя охотится, а муравьиные колонны людей поднимаются по эскалаторам навстречу новым мирам. Как в компьютерной игре. Там, где дядя и отец видели пошлое торгашество, я испытываю радость от погружения в тёплую какофонию красок и звуков, от прогулки по Эдему искушений и греховных соблазнов. Чувствуешь, какой могла бы стать твоя жизнь, будь у тебя та или эта вещь, переживаешь волнительное предчувствие грехопадения библейских масштабов, даже если в кармане ни кроны, ни доллара.

Мы останавливаемся на парковке, и я выхожу. Под деревьями на дальнем её краю стоят шестеро женщин в красных футболках с плакатами. Я подхожу к ним. Они объясняют, что бастуют: работают медсёстрами в женской больнице через дорогу. Я показываю на многоэтажную парковку возле больницы и спрашиваю, не могут ли они рассказать, что там произошло.

— А что произошло? — спрашивают они.

Я объясняю, но об этом случае они не слышали. Шесть лет — большой срок, говорят они. До пандемии, до Флойда — совсем другое время.

Я благодарю их и отхожу. Закрываю глаза за тёмными очками и глубоко вдыхаю, может быть, в надежде вдохнуть воздух детства. Запах выжженных солнцем полей Миннесоты в открытых окнах машины и дым от сигары отца за рулём. Но прежде всего — запах свежеиспечённых пончиков из Саутдейл-молла.

22

Пустыня, октябрь 2016

Над пустыней лежал плоский свет. Огромная пустыня, которую я пересекал в одиночестве. В этом однообразном, безжизненном пейзаже я не видел ни одного человека, вообще никаких признаков жизни. Хотя машины, конечно, тоже признаки жизни. И эта парковка. А что, если мгновение назад какой-нибудь великодушный Иегова унёс вихрем на небеса всех людей на земле, кроме меня? Да и ладно, я бы не стал от этого ещё более одиноким. Это была первая мысль после пробуждения и последняя перед сном: я одинок. Иногда оно вполне меня устраивало, но порой одиночество и тяжесть пустоты становились такими, что, казалось, вот-вот меня раздавят. Но я не мог этого допустить. Пока не мог. Сначала надо было сделать то, что я должен. Только это теперь и поддерживало меня, только ради этого стоило вставать по утрам. Выходить из дому. Есть то, что лежит на тарелке. А потом, когда с этим будет покончено, — что тогда? Тогда эта вечность закончится. Тогда мы снова будем вместе, любимая. И обретём покой. Вечный покой. И я шёл дальше.