Сыскарь с того света. Книга II (СИ). Страница 29

Я отставил опустевшую миску. Щи, шаньги и тепло сделали свое дело: голова прояснилась, а все, что случилось на кладбище, отодвинулось куда-то далеко, будто приснилось. Пора было и побеседовать.

— Ладу? — Яга даже не задумалась. — Русалка которая? И куда ж она подевалась?

Сразу сообразила. Впрочем, чему удивляться? Мое-то имя она назвала еще до того, как мы с Лушкой поднялись на крыльцо.

— Это мы узнать и хотим. — Я положил локти на стол. — Это ведь ты русалке ноги приделала, получается?

— Было такое, — легко согласилась Яга. — Отыскала меня ланись.

Ланись… Это в прошлом году, получается?

— Помощи просила. Любовь с ней шибко большая приключилась, и не с кем-нибудь, а с обычным мужиком, из людей, — продолжала Яга. — Говорит — жизни мне без него нету. Хотя какая у русалки жизнь?.. Верно, Петруша?

— Вот уж не знаю. Ей и на суше несладко приходилось. — Я вспомнил сонную и опухшую с похмелья физиономию Рагозина. — Но хотела — это правда. Сильно хотела, если голос свой за ноги отдала.

— Это уж ее дело. — Яга развела руками. — Жалко девку стало, решила помочь — но тому своя цена. Природа, Петруша, она пустоты не потерпит, если где-то прибыло — в другом месте непременно убудет. А за такую большую любовь и самое дорогое отдать не стыдно.

— Значит, вы с Ладой заключили сделку. И ты провела… — Я замялся, подбирая слово, — Обряд?

— Верно говоришь, Петруша, — кивнула Яга. — Как раз на Купалу ворожила — чтобы крепче слово держалось. И чтобы смогла русалка по земле к суженому своему дойти.

— Ты ей не только ноги дала, получается, — заметил я. — А саму так запрятала, что не только жених — ни домовой, ни овинник не почуяли.

— Я бы так и за сто лет не сумела, — тихо сказала Лушка.

Шаньгу она отложила и сидела, подавшись вперед, будто боялась пропустить хоть слово.

— Ну так на то я над всеми прочими из нашего цеху и старшая, деточки. — Яга довольно прищурилась. — Уж если взялась дело делать — то ворожить надо крепко да лепко. Чтобы не говорили потом, что бабка старая и совесть, и нюх потеряла. Так что у меня все по чести, Петруша. Мне — голос русалочий. Ладе — ноги крепкие и красота девичья, чтобы суженому показаться. И на все сроку — год.

— Год? — переспросил я. — А что потом?

— Откуда ж мне знать, Петруша? — Яга пожала плечами. — Если возьмет суженый Ладу в жены — значит, так тому и быть. И голос вернется, и ноги при ней останутся. Свадьба мое слово лучше любой ворожбы удержит, крепче любой цепи.

— А если нет? — Лушка подвинулась на лавке ближе. Не ко мне — к Яге. — Если… не успеет?

— Тогда в реку вернется, — ответила та. — Туда, где русалке жить и положено. Не удержит ее земля, как ни старайся. А голос при мне останется.

Так вот почему они так спешили. День барон не назвал, однако дал понять, что с поисками медлить не стоит. И дело было, надо думать, вовсе не в интересном положении невесты, а в ней самой.

Я бы, пожалуй, не отказался спросить, на кой-черт вампирам вообще понадобилось во все это лезть. Только ни Штиглица, ни Елизаветы Генриховны, ни даже хотя бы Рагозина тут не имелось. А Яга сидела напротив и улыбалась.

Даже щей мне подлить успела.

— Что, думаешь — зачем бабка все это рассказывает? — Она глянула на меня поверх чугунка. — Так мне, Петруша, скрывать нечего. Я ж ни по Регламенту этому вашему, ни по совести не согрешила. Все без обмана сделала. И даже больше, чем обещала. Могла Ладу как есть на берег выпустить — мокрую, с руками холодными. Так нет же — в лучшем виде все оформила, что ее даже нечисть не почуяла.

Я невольно покосился на пустой красный угол.

— Без обмана? — Я оперся локтями на скатерть. — Хочешь сказать, бабушка — не знала, что ей в церковь не войти?

Лушка пнула меня под столом, но было уже поздно: слово не воробей. Да и вообще, если разобраться, ничто не воробей… кроме воробья.

Яга нахмурилась. Всего на мгновение — но свет в избе потускнел, будто на окно набежала туча, и из-за спины потянуло тем самым холодом, что встретил нас на пороге. И я сразу вспомнил и черную реку, и кости на дне, и то, что изба эта, если разобраться, прямо на тех костях и стоит.

— А не много на себя берешь, Петруша? — негромко спросила Яга. — Не дорос ты еще меня, старую, судить.

— Так я и не сужу, бабушка. — Я выдержал ее взгляд. — Спрашиваю. Исключительно в интересах следствия.

— Ну, раз в интересах… — Морщины на лбу у Яги разгладились, и в избе снова стало светло. — Тогда скажу. Чего ж не сказать? Мое слово крепкое. Что обещала — сделала. А уж что я знала, чего не знала — мое дело. Ежели у Лады своей головы на плечах нет — в том я не виновата.

Крыть было нечем. Яга что обещала, то и сделала, и про церковь ее никто не спрашивал. А вот русалка… Кто ж ее знает. То ли надеялась, что сумеет простоять венчание на новых ногах, то ли за столько лет в реке напрочь забыла, как у людей женятся. А может, и правда не сообразила, в чем подвох.

Старуха ей, надо думать, подсказывать не стала.

— Не виновата, бабушка, — вздохнул я. — Только все равно нехорошо вышло.

— Ну прямо уж нехорошо. — Яга улыбнулась. — А как по мне — любо-дорого получилось.

Последнее слово она сказала совсем не как прежде. Голос зазвенел и разошелся эхом, словно кто-то тронул крохотные серебряные колокольчики — десять штук разом. Негромко вроде бы, но в печи перестало потрескивать, за окном смолкла ночная птица, и даже Лушка, кажется, забыла, как дышать. Будто тоже нарочно затихла, чтобы послушать.

А у меня в груди вдруг стало тесно, словно сюртук сделался вдвое меньше размером.

— Что, нравится, голубчик? — проговорила Яга нараспев. — Хороша я теперь?

Ничего в ней не изменилось. Напротив меня сидела все та же морщинистая хромая старуха. Красивой Яга, может, и была когда-то, но так давно, что еще мой дед на свет не появился. А скорее даже прадед.

Только пересохшие губы ответили сами, против воли.

— Хороша, — услышал я собственный голос. — Не бывает лучше.

— Ну так иди ко мне, голубчик, — позвала Яга. — Иди.

Я встал так резко, что лавка проехала по полу, и Лушка едва на ней удержалась. Опустевшая миска, которую я задел локтем, покатилась по столу. Внутри поднималась злость — будет еще старая карга мне голову морочить! — а ноги шли сами, как чужие.

Я упирался изо всех сил и все равно шагнул.

— Иди, — повторила Яга.

Еще шаг — и вдруг наваждение рассеялось. Щеку обожгло, и в ухе зазвенело так, что колдовские колокольчики разом смолкли. Лушка стояла рядом и трясла ладонью, глаза у нее сердито сверкали, а Яга сидела напротив смеялась.

От всей души, в голос — но уже своим, старушечьим смехом, мелким и дребезжащим.

— Ай да умница, внученька! — Она утерла глаза краешком платка. — Сообразила, что делать.

Спасибо Лушке, наверное, полагалось сказать. Только почему-то не хотелось. Зарядила она, конечно, для дела, чтобы морок сбить, но и со зла тоже. Будто разом за весь месяц, что я к ней носа не казал. А может, просто обиделась, что вот так к старухе и пошел, как теленок на веревочке.

— И где ж ты себе такого кавалера взяла, внученька? — Яга перестала смеяться и прищурилась. — Другой бы от такой силы уже в ногах у меня валялся. А этот — упирается. — Она посмотрела на Лушку. — Пошто притащила?

Лушка съежилась. Мне-то Яга ничего не сделает: государев человек как-никак, за мной и Контора, и Регламент, и лично Полоцкий. У которого, пожалуй, на любую колдунью управа найдется, если надо.

А вот с Лушки в своем ведьминском цеху спросят. Там Яга над всеми старшая, и если решит наказать — небо с овчинку покажется.

— Притащила, потому что я попросил, бабушка. Очень надо было. — Я шагнул вперед и оперся на стол, нависая над Ягой. — Если надо — с меня спрашивай, а ее не трогай.

Та улыбнулась. Только не по-доброму, как давеча над щами, а с любопытством.

— Ну вы даете, деточки. — Яга хмыкнула. — Одна лезет, куда не просили. А второй выгораживает. — Она усмехнулась, но тут же нахмурилась. — Не по чину мне с тебя спрашивать, Петруша, а то бы уже спросила. А за нее не бойся — не трону. Уж больно толковая. Да и характер имеется.