Сыскарь с того света. Книга II (СИ). Страница 19

Я подметил — знает по имени-отчеству. Значит, знакомы с хозяйкой, и давно. Точно бывал здесь, а может, и не раз. То ли по службе, то ли так… в гости на банный день, как я сам.

— Не из особых, — вздохнул я. — Однако барышня интересная.

— В высшей степени, Петр Алексеевич. — Полоцкий помолчал, глядя через двор на лес за забором. — Я вот чего не пойму только: если она из людей — чего ее на мост-то понесло, где чугунку тянут? Шла бы себе по деревянному — никто бы и не заметил даже.

Я тут же представил: девушка шагает по шпалам. Идти неудобно, нога норовит провалиться меж скользких деревяшек. Сзади глазеют рабочие, ветер треплет одежду… А она все равно идет — ровно, как по линейке. Слева рельса, справа рельса. По левую руку внизу — Разлив, справа плещется протока. Вода с обеих сторон, и между ней и беглянкой — железо.

И в голове будто щелкнуло — вот в чем тут дело!

— Сама она не особая, Сергей Иванович. Но от особых пряталась.

— А ну-ка? — Полоцкий повернул голову. — Рассказывай, как ты рассудил.

— Сами подумайте, Сергей Иванович. Железо — оберег, его особые граждане не любят… Ну, некоторые — которые к природе поближе. Получается, Александра не просто так через мост пошла. А нарочно, чтобы рельсы с обеих сторон.

— И правда! Она ведь воды боялась.

— Именно. Только не воды. А того, кто в воде! — Я даже возвысил голос от нетерпения. — Видимо, кто-то на нее изрядный зуб наточил — оттого ни к Разливу, ни на взморье не ходила.

— Верно говоришь. — Полоцкий оттолкнулся от перил и подхватил трость. — Значит, шиши пусть дальше по городу ищут — а мы с тобой проверим. Давай, буди Тойво — и поехали.

— Куда? К мосту?

— Подальше, к самому Разливу, на берег. К русалкам. — Полоцкий запрокинул голову и посмотрел на небо. — Не их час уже, конечно, но день пасмурный — может, и вылезут.

— Куда это вы уже собрались, Сергей Иванович?

Матрена стояла в дверях. Только что открыла, видимо — руки в муке, передник через плечо. Подслушивать она бы не стала, хоть и на ее крыльце разговор.

— Время не терпит, Матрена Никитична. — Полоцкий поклонился хозяйке — чинно, но так глубоко, как на моей памяти не кланялся даже Штиглицу. — Служба.

— По мне так в воскресенье работать — только боженьку гневить почем зря.

— Увы. И сам рад бы задержаться, однако…

— Ну вот если рады — тогда и оставайтесь пока. Дайте хоть чудину вашему проснуться как следует, совсем его молодцы мои уходили за ночь. — Матрена сложила руки на груди, и стало ясно, что разговор окончен.— В общем, как хотите — а без завтрака я вас не отпущу.

Глава 10

— Тут остановимся. — Полоцкий обернулся в коляске. — Дальше лошадям не пройти. Все ноги переломают.

Я спрыгнул на землю и тут же пожалел — ботинок ушел в грязь. Дороги уже не было: саженей двадцать назад еще угадывалась, а тут размокшая колея превратилась в жижу бурого цвета, в которой не то что колесо — телега утонет. Сивка тянул из последних сил, мотал головой и косил глазом с таким выражением, что и без слов понятно — дальше не повезу, хоть прямо тут на колбасу пустите.

Полоцкий тоже выбрался из коляски и оглядел местность. А было оно из тех, что и в ясный день не располагают к прогулкам, а в пасмурный — тем более. Деревья стояли тощие и облезлые — осины вперемешку с березами, и все какие-то усохшие, кривые и низкорослые. Некоторые и вовсе голые — без единого листочка, будто среди лета забыли, что им положено зеленеть.

Здесь трава давно их победила: оплела корни, выперла из земли сорняком по пояс, а где-то даже забралась на стволы. Где кончался кустарник и начиналось болото — попробуй разбери. Леший сюда, надо думать, через мост не ходил, и без хозяина лес хирел, как двор без дворника: все на месте вроде, а порядка нет никакого.

Зачем Полоцкий потащил нас на этот берег, а не через Матренин двор к воде, я пока не сообразил. Но его благородию виднее — может, у русалок тут излюбленное место, или еще чего. А может, с этой стороны Разлива подходить сподручнее, а с той — берег обрывистый или камыш стеной.

— Стой. — Я тронул Тойво за локоть. — Вяжи Сивку. Тут до воды всего ничего — дойдем как-нибудь.

Коляска со скрипом качнулась и будто бы даже чуть вылезла из грязи. Тойво спрыгнул, привязал Сивку к ближайшей осине и потрепал по морде. Отступил, и сапоги его ушли в землю чуть ли не по щиколотку. Оно и понятно — тяжелый, шкура каменная, и земля не держит.

Особенно такая.

Тришка собрался было тоже спуститься, но поглядел вниз — и тут же полез обратно на козлы. И правильно, пожалуй: с ростом в аршин в такой грязище и утонуть недолго.

— Ты тут оставайся. Русалка схватит за ухо — не выплывешь. — Полоцкий улыбнулся и легонько хлопнул ладонью по борту коляски. — Заодно за лошадьми присмотришь.

Тришка кивнул со вздохом, и в глазах-бусинках, кажется, блеснули слезы. И настолько тоскливо ему, видимо, было оставаться одному посреди болотины, серости и комариного звона, что даже копеечку не попросил. Сидел на козлах, поджав босые ноги, и смотрел нам вслед так, будто на войну провожал.

Я шагнул за Полоцким — и сразу понял, что дорога нам предстоит долгая.

Место было… нехорошее. Не страшное и не опасное — просто нехорошее, как пустырь на окраине или задний двор больницы, куда не ходят без надобности. Вроде бы и не темно — день, хоть и пасмурный — но все кругом блеклое, сырое и тихое. Ни птицы, ни ветра. И только комары, мерзавцы, чувствовали себя вольготнее некуда — и лезли в уши, за воротник и под обшлага с таким рвением, будто их неделю не кормили.

Хотя и правда, пожалуй — не кормили. Нормальный человек в такое место не пойдет.

Я сделал еще пару шагов и выругался вполголоса. Правая нога ушла в грязь как бы не по щиколотку, и топь тут же схватила за подошву. Держала крепко, не отпуская, будто всерьез надеялась оторвать — хоть от ботинка, хоть с ногой вместе, если сил хватит.

Я с тоской подумал, что надо было выпросить у Матрены старые сапоги. Но чего уж теперь — не возвращаться же.

— Мокро. Нехорошо.

Тойво шел за мной и выглядел настолько напряженным и мрачным, каким я его еще ни разу, пожалуй, не видел. Хмурый, кулаки сжаты, физиономия — как кусок гранита в дождь. У лешего в угодьях шел спокойно — а тут вдруг распереживался, хотя с чего бы? Подумаешь — грязь.

— Ладно тебе грустить, — улыбнулся я. — Бог даст — по пояс не провалимся. И обувку тут не оставим.

Тойво не ответил. Только посмотрел на меня, потом на Полоцкого, потом на серую полоску воды, которая уже угадывалась между стволами — и протяжно вздохнул. Что на его языке, пожалуй, означало целую речь.

— Отставить разговоры. — Его высокородие обернулся. — Русалки и вечером у города редко показываются, а днем и подавно. Если спугнем — придется до темноты сидеть.

Мы смолкли, и дальше шли почти беззвучно — не считая чавканья грязи под ногами да комариного звона вокруг. Деревья расступились, и впереди, шагах в тридцати, я увидел то, ради чего Полоцкий и тащил нас на этот берег.

Валуны. Дюжины две, гранитные, в серых пятнах лишайника. Они лежали грудой у самой воды, будто их то ли нарочно сюда насыпали, то ли просто оставили зачем-то — да так и забыли убрать. Единственный твердый островок среди грязи и воды, куда можно ступить, не рискуя ненароком провалиться по колено.

— Вот тут они обычно и бывают. Как раз в устье Глухарки. — Полоцкий показал тростью вперед. — Сидят себе на камнях.

За валунами лежало серое одеяло Разлива, однако чуть справа я разглядел дальний берег реки. Такой же плоский и облезлый, как этот, только отделеный от нас полоской воды шириной саженей в двадцать.

Далеко нас завел Полоцкий — до самого северного края. И понятно почему: не у стройки же русалкам бывать. Там грохот и рабочие с десятником, которым мы намедни бока намяли. Мужчины темпераментные, если подплывешь поближе — еще бабушка надвое сказала, кто кого утащит.