Сыскарь с того света. Книга II (СИ). Страница 18

Хоть и не ладят на трезвую голову, а два сапога пара.

— А где товарищ твой? — поинтересовался я. — Банник который. К себе ушел?

— Ушел? — Тихон скривился так, будто воспоминания о вчерашнем застолье оказались похуже самого похмелья. — Ну вроде того, Петр Алексеич. Вы как спать отправились, совсем старый с ума съехал. Сначала порывался в сарай идти. Говорит — поймаю Олега и бороду вырву, скотине этакой. Будет знать, как в приличных людей инструментом кидаться.

— Людей? — Я усмехнулся и сел рядом на лавку. — И как — поймал?

— Не-е-е. — Тихон махнул ручонкой. — Передумал. Махнул еще чарку — и решил на Разлив идти, с русалками купаться. Любви дураку захотелось.

— Нехорошо это. После штофа и утонуть недолго.

— Ну вот и я так рассудил. Пошел, ткнул под бок чудина вашего — тот Егора сгреб в охапку, завернул в половик и в баню кинул. — Тихон улыбнулся и покачал головой. — Там, небось, и валяется.

Я представил себе картину, и не выдержал — рассмеялся. Великан несет под мышкой тряпичный рулон, из которого во все стороны торчат непомерно длинные конечности банника — такое и нарочно-то не придумаешь.

Потом я, впрочем, взглянул на Тихона и осекся — уж больно скорбная у него была физиономия. Борода клочками, кошачьи глаза мутные, пальцы дрожат так, будто лихорадкой мается. Плохо человеку.

Ну, то есть, особому гражданину.

— Худо?

— Еще как худо, барин. Ну да ничего, сейчас здоровье поправим.

Тихон наклонился, потянулся за лавку — и там что-то отчетливо булькнуло.

— Да ну тебя! — поморщился я. — С самого утра уже… Не стыдно?

— Так это ж не самогон, Петр Алексеич. — Тихон бережно достал запотевшую бутылку. Холодную, с каплями на стекле — видимо, только-только из погреба. — Квасом похмеляться буду. Я ж не Егорка — меру свою знаю.

Он откупорил, приложился и принялся глотать. Жадно, запрокинув голову — так, что борода задергалась. Я хотел было попросить тоже, но тут услышал на дороге за деревьями шум. Судя по скрипу и мерному стуку копыт, что-то сюда ехало — не иначе коляска на одну лошадь. Я поднялся с лавки, пригляделся, и над забором показалась знакомая грива, откидной кожаный верх и голова кучера. Крохотная, с фуражкой надвинутой по глаза. Лицо он кое-как скрыл, но уши эти я бы не спутал, даже помирая с похмелья, как Тихон.

Похоже, его высокородию надоело сидеть в столице.

— Это кого черти принесли в такую рань? — простонал Тихон.

— Ты потише. Начальник мой едет.

Подействовало мгновенно. Тихон подобрался, сунул бутылку за лавку и разом если не выздоровел, то протрезвел точно. Спрыгнул с лавки, зашлепал босыми ногами к калитке — проворно и деловито, будто и не помирал только что.

Я направился следом. Начальника положено встретить, хоть я тут вроде как и не совсем на службе.

Калитка распахнулась, и мы вышли за забор. Коляска с Тришкой на козлах стояла чуть в стороне, у дороги, а навстречу уже шагал Полоцкий. Сияя золочеными пуговицами на сюртуке, набалдашником трости и собственным без пяти минут генеральским величием так, что Тихону, кажется, от такого блеска снова изрядно поплохело.

— Здравия желаю, Сергей Иванович!

— Здравие тебе самому пригодится. — Полоцкий остановился и повел носом. — От вас обоих самогоном так разит, что я за полверсты почуял.

Домовой его высокородие, впрочем, нисколько не смутил — даже взгляда не задержал. Видимо, знакомы уже, и не первый год. Да и Тихон держался ровно — вытянулся, насколько получалось при его росте, помалкивал, однако особого подобострастия как будто не выказывал.

— Ты чего в город-то не вернулся, Петр Алексеевич? — Полоцкий перевел на меня взгляд. — Записку прислал — а самого нет и нет. Я уж подумал — случилось что.

— Да я это… Не подумал даже как-то. — Я поскреб пальцами затылок. — Это вы, получается, нас с Тойво искать поехали? Могли бы шиша отправить тогда уж, чего сами-то.

— Ну, во-первых, Петр Алексеевич, мне виднее. А во-вторых — воскресенье же. — Полоцкий едва заметно улыбнулся. — Чего бы не прокатиться?

Понятно. Не разносит — так, ворчит для порядка. Да и приехал скорее оттого, что по настоящему делу соскучился. Или просто решил посмотреть, куда меня занесло вчера на ночь глядя.

— Послание мое, значит, получили, — сообразил я. — И как, видели чего шиши?

— Да куда там. — Полоцкий повернулся и прищурился, глядя на дорогу за коляской. — Впрочем, они тебе как раз сейчас сами все, похоже, и расскажут.

Сначала я ничего не увидел — но потом все же заметил. Заросли вдоль дороги шевелилась, все ближе и ближе. Кто-то мелкий несся на четвереньках, не разбирая пути и оставляя за собой полоску примятой травы. Что-то хрустнуло, зашелестело — и прямо к забору выкатились две фигурки. Одна совсем крохотная, покрытая бурой мохнатой шестью, а другая чуть побольше, в темно-синем мундирчике и фуражке, сбитой набок.

Шиши подбежали, вразнобой козыряя на ходу, и вытянулись перед Полоцким. Старший еще и пятками щелкнул, словно каблуками, хоть и был босой.

Тришка на козлах смотрел на ушастых собратьев сверху вниз. Важно и даже, пожалуй, с достоинством в глазенках. Мол, я-то при его высокородии лично состою, а вы — так, на посылках.

— Ну чего? — спросил я. — Видели барышню?

— Не видели! — выпалили оба разом. — Нету, нету!

Старший замотал головой так, что уронил фуражку. Но тут же поднял и нахлобучил обратно — задом наперед.

— Так я и думал, — вздохнул Полоцкий. — Фотография-то у вас при себе?

Шиши переглянулись, и младший вдруг задрожал — мелко, всем телом, прижимая лапы к груди.

— Дай. — Старший ткнул его в бок и зашипел. — Дай!

Младший помялся еще немного, отступил на шаг, но потом все же достал карточку. Бог знает откуда-то — ни одежды, ни даже крохотной сумки у него не имелось — и протянул. Двумя лапами сразу, отводя глаза.

— Виноват, вашсокродие, — пропищал он едва слышно. — Виноват!

Фотографию было не узнать. Мокрая, мятая, один угол обгрызен — и по краям со всех сторон следы мелких зубов. Жениха бестолковый шиш слопал чуть ли не целиком, невесте тоже досталось, но лицо, слава богу, видно.

— Тьфу ты. — Я отобрал карточку и вытер о полу рубахи. — Балбесы.

Старший засопел и размахнулся отвесить младшему затрещину, но тот пискнул, метнулся в сторону и дал деру — только пятки замелькали в траве. Старший припустил следом, вереща на бегу. Голосок у него был тонкий, однако ругался шиш со знанием дела: складно, многоэтажно, и пока я еще слышал — не повторился ни разу.

Полоцкий отвернулся, коротко кашлянул в кулак, и плечи у него чуть дрогнули — видимо, в голос потешаться над бестолковой нечистью его высокородию было не по чину.

— Вы заходите, заходите, Сергей Иванович, — подал голос Тихон. Он все так же ждал у калитки — ни дать ни взять швейцар при хорошем ресторане. — Чего стоять-то? А я как раз хозяйку позову. Может, кваску изволите?

— Обойдусь, пожалуй. — Полоцкий покачал головой. — Но зайти зайду — раз уж приехал.

Тихон кивнул и исчез за калиткой — позвать Матрену. Мы прошли во двор. Его высокородие шагал не торопясь и на ходу осматривался. Скользнул взглядом сначала по избе, потом к сараю, к Сивке у коновязи и до бани в глубине. Повел носом, прищурился и, видимо, остался доволен.

— А Тойво где?

— В сенях спит. — Я кивнул в сторону двери. — Притомился за день.

— Еще бы. — Полоцкий поднялся на крыльцо. — Ну, давай излагай, чего вы тут навоевали.

— Маловато, Сергей Иванович. Но кое-что все же имеется…

Пока я говорил, его высокородие слушал, не перебивая. На лешем нахмурился — видно, сам не знал, что у Конторы перед лесным хозяином должок по Регламенту. Драку с рабочими у железной дороги принял спокойно, только уголок рта дернулся. А вот когда я пересказал вчерашнюю беседу с Матреной — снова нахмурился, и дальше так и смотрел, сдвинув брови.

— Да уж, занятно получается. — Он отставил трость и оперся на перила. — Но Александра эта твоя, значит, не из особых. Матрена Никитична врать не станет.