Сыскарь с того света. Книга II (СИ). Страница 1

Сыскарь с того света. Книга II

Глава 1

— Да не вертись ты! Уже вон какой вырос, тридцать лет скоро, а все туда же.

Что может быть страшнее свадьбы? Разве что своя собственная — но от этого пока бог миловал.

На чужую, впрочем, пойти придется. Будь ты хоть трижды чиновником государевой Канцелярии и даже спасителем города, но когда ее благородие Наталья Георгиевна Булатова говорит, что непременно следует почтить ее давнюю подругу и показаться людям, возражать без толку. Я испробовал, пожалуй, все мыслимые отговорки. Разве что больным сказаться не рискнул — иначе вышло бы еще хуже.

Бабушка есть бабушка.

Так что я стоял смирно, как на параде, пока она поправляла мне воротник и оттирала с локтя видимое только ей пятнышко.

— Нет, ну хорош, хорош! — Бабушка отступила на шаг и сложила руки перед собой. — Вот бы мать посмотрела.

Мать бы посмотрела — и первым делом спросила, почему драгоценное чадо не ест, хоть для своего роста сложения я был нисколько не изящного. Женщинам, впрочем, все свойственно видеть иначе, так что и бабушка про еду уже спросила.

Трижды.

Я глянул в зеркало. В нем отражалась старушка — маленькая, сухонькая, в выходном платье и кружевной наколке поверх седых волос — и молодой человек. Аккуратно причесанный и до забавного серьезный, в темно-синем кителе с петлицами титулярного советника и Георгием на груди. Его при мундире положено носить всегда — хоть на службу, хоть на парад, хоть на свадьбу к чужой дальней родне.

Выглядел молодой человек вполне прилично. Даже слишком прилично — не привыкнуть. Отражение смотрело на меня ровно и спокойно. Разве что чуть внимательнее, чем обычно, но к таким странностям я, пожалуй, уже успел привыкнуть.

— Это что ж у тебя за новая служба такая, Петруша? И раньше не заглядывал, а теперь совсем пропал.

Бабушка пригляделась к мундиру. Потом коснулась кончиками пальцев малиновых петлиц на вороте, нахмурилась — и, видимо, так и не сумела сообразить, к какому же ведомству все это относится.

— Ты при градоначальнике теперь, что ли?

— При Канцелярии, бабушка.

— Канцелярия — это хорошо, это не шутки. Там люди приличные, не то что в полиции твоей. Теперь хоть не придется за всякой нечистью по чердакам и подвалам лазать.

— Это как сказать… — усмехнулся я себе под нос. — Ладно, пойдем уже. Экипаж ждет.

Дверь закрылась, замок щелкнул, и ступеньки заскрипели под ногами. Каждая на свой лад, но как-то знакомо, привычно, хоть я и не заглядывал к бабушке на Выборгскую сторону чуть ли не с самой зимы.

Коляска стояла прямо у крыльца, а при ней — Тойво. Точнее, при лошади — как обычно скармливал что-то с ладони. По случаю выхода в свет мы добыли ему вместо армяка поддевку, которую пришлось сшить из двух обычных, фуражку и новые скрипучие сапоги. Выглядело он все небогато, однако, пожалуй, вполне прилично.

И все же бабушка чуть придержала шаг, а потом и вовсе вцепилась в мою руку. Испугалась, ясное дело — как и все поначалу.

Рост под три аршина, ручищи как бревна, а кожа — серая, шершавая, будто не кожа вовсе, а камень. Издали можно принять за грязь или загар. Да и вблизи, пожалуй, тоже, если не приглядываться, но потом все равно сообразишь.

— Это человек твой, Петруша? И лицо-то какое… Чухонец, что ли?

— Чухонец. Тойво зовут.

— Той… Тотошка, значит, — кивнула бабушка. И, набравшись смелости, спустилась на ступеньку. — Тотошка, руку подай.

Тойво на чужие приказы обычно не отзывался — молча смотрел мимо и делал вид, что не расслышал. Но тут вдруг шагнул к крыльцу сразу, без заминки. Только не подал ладонь, а осторожно взял бабушку под руки, поднял и, развернувшись, усадил ее в коляску прямо через борт.

Случилось это так быстро, что она на мгновение потеряла дар речи. Но когда Тойво уже полез на козлы, снова заговорила — впятеро тише прежнего, почти шепотом.

— Ох ты… Ну и здоровый. Откуда ж такого взял? — Бабушка нахмурилась было, но тут же добавила: — Глаза-то добрые, однако.

— Он мне не слуга, а… ну, вроде помощника. — Я забрался в коляску следом. — И за лошадью смотрит.

— Сивка, — отозвался Тойво. — Хороший.

Конь нам достался с норовом — чужих к себе не подпускал и при случае мог куснуть. Зато силы и выносливости был необыкновенной, и нас двоих вместе с казенной коляской нес так, что фуражку сдувало. Даже без кнута — на моей памяти Тойво за него не взялся ни разу.

Обычному титулярному советнику собственный выезд по чину не полагался, но то ли в Конторе расклады были другие, то ли Полоцкий распорядился — я спрашивать не стал.

Тойво дождался, пока мы устроимся, и тронул. Ехали не быстро — Тойво Сивку не гнал, да и торопиться было некуда. Утро еще, хоть и не раннее, а венчание начнут, пожалуй, ближе к полудню, после литургии. Так что я развалился на сиденье и просто глазел на проплывающую мимо панораму.

Выборгская сторона — не Невский. Сначала по бокам тащились заборы из кирпича и фабричные трубы, потом слева показалась река. Большая Невка — без гранита, с деревянными причалами и баржами у берега. Дальше дома пошли пореже, пониже, замелькали палисадники и огороды. Мостовая кончилась, под колесами зашуршал щебень, а вдоль обочины потянулись мостки из досок. Не деревня еще, но уже и не город, а так — ни то ни се.

Бабушка молчала — видимо, до сих пор привыкала к странному великану на козлах. И сидеть бы мне тоже тихо и без разговоров, но черт — не иначе тот самый, которого я в апреле обыграл в карты — дернул спросить.

— А кто хоть женится, бабушка?

— Племянник Елизаветы Генриховны, Митька. Ну, то есть Дмитрий Аркадьевич. Давно уже ему пора. Не служит нигде, почитай с самой турецкой кампании. Так пусть хоть детьми займется, а то одно на уме — ружье с собаками да мамзели с шампанским.

Мамзели, шампанское… Прекрасная, если разобраться, жизнь. Уж точно не хуже, чем болтаться по городу в поиске нераскаявшихся граждан, из которых как бы не каждый норовит отгрызть тебе ногу или руку. Будь у меня средства — сам, пожалуй, пожил бы без службы годик-другой.

Бабушке я об этом, впрочем, сообщать не стал — себе дороже.

— Он и невесту-то нашел не пойми какую, — продолжала она между тем. — Лицом хорошенькая, только не говорит. Слова от нее не слышали — немая. Из простых — то ли мещанка, то ли еще кто. И вида болезненного! Бледная, худая вся — в чем душа держится. Но уж лучшая такая, чем…

Бабушка не договорила — махнула рукой и поджала губы. Жест, надо думать, означал следующее: жених мог бы подыскать себе партию и получше. Но раз уж бог послал немую — надо брать, потому как иначе почтенный Дмитрий Аркадьевич продолжит и дальше жить в свое удовольствие.

Чего допускать, конечно же, было никак нельзя.

Впереди за низкой каменной оградой показалось кладбище. Сначала кресты, потом верхушки могильных плит, а уже за ними, чуть в глубине — то ли желтая, то ли бежевая ротонда с колоннадой. Благовещенская церковь, единственная на всю округу.

И весьма странного, надо сказать, вида: будто и не церковь вовсе, а чья-то загородная затея — только кресты на крыше выдавали. Даже колокольни не имелось. Колокола, как я потом разглядел, висели наверху, прямо между белых колонн.

На утоптанной площадке перед оградой стояли коляски и пара экипажей побогаче, а чуть дальше, к воротам, уже толпился народ — не густо, но и не пусто. Тойво придержал Сивку, свернул к обочине, а бабушка чуть привстала, щурясь — и тут же подобралась, поправила наколку.

— Вот и Елизавета Генриховна. Уже приехали.

Здоровенная черная карета стояла чуть в стороне от ворот, но почти у самой ограды. Богатая, на рессорах, не то что моя повозка. И тяжеленная — колеса вдавились в грунт на добрый вершок.

Лакей в ливрее уже распахнул дверцу, откинул ступеньку, и из кареты выбиралась пожилая дама в темном выходном платье. Неторопливо и с достоинством — как и положено знатной госпоже И не успела она ступить на землю, как второй лакей раскрыл над ней громадный черный зонт — хоть на небе не было ни намека на дождь, а блеклое солнце пряталось за верхушками деревьев.