Сыскарь с того света. Книга II (СИ). Страница 3

Елизавета Генриховна стояла прямо за воротами — у самой невидимой линии, отделявшей улицу от кладбища у церкви. И смотрела почему-то не на толпу вокруг невесты, а выше — туда, где между колонн наверху еще гремели колокола. Внимательно, чуть нахмурив брови — будто пыталась сложить что-то в уме, и никак не могла. На бледном лице старой вампирши застыло недовольство, изрядно разбавленное тревогой.

Вот только удивленной она не выглядела нисколько.

Глава 2

— И на основании этого, Сергей Иванович, возьмусь утверждать — дело окончено.

Я протянул папку через стол. Как бы не неделя возни — и все уместилось в шесть листов казенного формата. Черт, обобравший купца Салтыкова на Литейном, задал нам работы изрядно: уходил дворами, сиганул через крышу, а потом засел на поленнице и брыкался копытами — снимал Тойво, за шкирку.

Но поймать — полдела. Куда сложнее оказалось растолковать самому пострадавшему, что никакой нечистой силы в природе не существует, а рога под картузом ему привиделись с перепою. Купец Салтыков был в вере крепок, обстоятелен и употреблял разве что по самым большим праздникам — что осложняло дело самым решительным образом.

— Ну, вроде и правда окончено.

Полоцкий взял папку, пролистал не читая — и закрыл.

За стеклом стояли белые сумерки: петербургское безвременье, в котором попробуй разбери, что там сейчас — то ли рассвет, то ли вечер. В середине июня ночи в столице не бывает. Фонари горели вдоль Фонтанки, но скорее по обязанности — небо и само справлялось.

Часы на стене, впрочем, не врали. Десять вечера. Засиделись — хотя когда бывало иначе? Такая уж у нас служба.

Кабинет к этому времени обычно обретал особый вид — не присутственного места, а скорее берлоги. Стопки бумаг на столе множились быстрее, чем убывали, однако к ночи их теснили чашки с остатками чая, которые Тришка постоянно забывал убрать, и тарелки с пересохшей сдобой. А сам Полоцкий без спешки перемещался из-за стола на диван, и там уже располагался работать дальше. А может, даже оставался спать — я до такого часа обычно все же не задерживался.

— Тогда свободен, Петр Алексеевич. Ступай домой. Отоспись как следует. Завтра…

Договорить его высокородие не успел — из коридора донесся хорошо знакомый шум: топот босых ног — крохотных, каждая с мою ладонь. Потом дверь распахнулась, и в кабинет влетел всклокоченный Тришка. Перемахнул порог, метнулся через кабинет уже на четвереньках — видимо, чтобы разбежаться получше — и сиганул на стол. Запрыгнул прямо на бумаги, разметав верхнюю стопку, и протянул Полоцкому записку.

— Велено передать!

Морда у шиша была, надо сказать, изрядно перепуганная. Уж не знаю, кто отправил его с посланием, но распереживался Тришка настолько, что даже забыл попросить копеечку — а такое на моей памяти случилось от силы дважды. Он покосился на меня одним глазом, переступил лапами по рассыпавшимся бумагам и замер, будто ожидая чего-то.

— Интересное дело. — Полоцкий пробежался по записке глазами, сложил и убрал в карман. — Александр Людвигович к нам пожаловал

— Тот самый, — поморщился я, — который вампир?

— Тот самый. Тебя желает видеть.

— Меня?..

Я перебрал в голове все, что так или иначе связывало нас с почившим… ну, то есть, не в полной мере почившим бароном Штиглицем. И выходило негусто: в последний раз мы с ним виделись — если так вообще можно сказать — на складе за Обводным, куда его благородие неожиданно, но весьма кстати явился, как раз когда нами собралась позавтракать стая волколаков. И с тех пор поводов не находилось.

О чем я, пожалуй, не жалел нисколько.

— С чего бы? — Я нахмурился и на всякий случай взглянул на Тришку, который уже успел перескочить со стола на диван, сбросив на пол с десяток листов. — Но раз уж желает… Велите пригласить?

— Скажешь тоже — вампира в Контору пригласить. — Полоцкий хмыкнул и покачал головой. — Ты «Наставление» вообще читал?

Книжицу в черном коленкоровом переплете я не забыл бы теперь даже при желании — после того, как имел глупость утащить ее домой, чтобы полистать ночью перед аттестацией. Нагоняй от архивного отдела вышел такой, что чуть на Гороховую обратно не списали за разгильдяйство. Абдулла Рашидович — тот самый, в тюбетейке, который проходил сквозь стены — метал молнии глазами в самом что ни на есть буквальном смысле.

С тех пор я садился за учебу только в замке — но запомнил крепко.

— Так точно — читал, Сергей Иванович. — Я приложил два пальца к виску. — Статья двадцатая, об особых гражданах высшего разряда. Вампир не может без приглашения войти в жилой дом или присутственное место, а также…

— Вот именно. Так что давай, Петр Алексеевич, собирайся. Сами спустимся, поприветствуем его превосходительство. — Полоцкий поднялся из-за стола и, подумав, добавил: — Точнее, ты поприветствуешь. А в сторонке постою. На всякий случай.

И что-то это «на всякий случай» мне совсем не понравилось. Как и сама перспектива выйти на улицу к старику, рядом с которым разве что вода в лужах не мерзнет. Но ничего не поделаешь: если уж барон явился лично к порогу, через который не может переступить, значит, дело серьезное.

Главное — чтобы не как в прошлый раз.

Спускались мы уже без разговоров. Полоцкий шагал быстро, да и я не отставал. Спрашивать, что за дело у барона, было, пожалуй, и незачем: сам расскажет — не просто же так пожаловал на ночь глядя.

Внутренний двор в этот час пустовал — ни юнкеров из Николаевского, ни канцеляристов, ни даже света в окнах уже не осталось. Полоцкий свернул с крыльца налево, но потом, будто опомнившись, сбавил шаг, кивнул и остановился, упершись тростью в мостовую. И хоть явно не хотелось ему отпускать меня наружу, к воротам я шел уже один.

Фонари на Замковой горели — все до единого. Но как-то тускло, будто через туман, хотя никакого тумана не было. Каждый круг света чуть отодвинулся от соседнего, и промежутки полумрака белой ночи теперь почему-то казались вдвое шире, чем им полагалось.

Когда я шагнул к воротам, оттуда навстречу потянуло сквозняком, как из погреба. Не холодом, нет — но кожу на руках тут же чуть прихватило, хотя вечер стоял теплый. В прошлый свой визит замок барон появился из ночной темноты, однако на этот раз то ли белая ночь не желала его прятать, то ли вампир сам решил обойтись без ненужных фокусов.

И просто стоял за воротами. Не в проеме даже, а как бы чуть в стороне. Один, без свиты, без экипажа. Видимо, прогулялся до замка пешком… или прилетел, обратившись летучей мышью размером с теленка — если составители «Наставления» не наврали, старшие вампиры умели и не такое.

А Штиглиц был именно из них — в этом сомневаться, пожалуй, не приходилось.

Елизавета Генриховна, бабушкина «подруга», тоже была вампиром. Однако при ней я чувствовал разве что легкую неловкость. Какую, видимо, и положено чувствовать рядом с человеком, который ни разу при тебе не вздохнул. Неприятно, но терпимо.

Сейчас же все было иначе.

В молочном свете белой ночи барон выглядел вполне обыкновенно. Этаким благообразным пожилым господином, задумавшим совершить перед сном вечерний моцион. Породистое некрасивое лицо, залысины и седые бакенбарды. Старомодный сюртук, застегнутый наглухо.

Но под всем этим скрывалась могучая тварь, которая наверняка помнила куда больше, чем те семьдесят лет, что по бумагам прожил скончавшийся в восемьдесят четвертом году барон Штиглиц.

— Доброй ночи, Петр Алексеевич. Благодарю, что нашли время.

Голос я помнил. Негромкий, без акцента — но с какой-то нездешней отчетливостью, будто каждое слово произносилось чуть аккуратнее, чем следовало. Видимо, оттого, что барон привык говорить на нескольких языках так давно, что сам успел забыть, какой из них родной.

— Доброй ночи, ваше… превосходительство. — Я вспомнил, как говорил Полоцкий — который, видимо, помнил чин покойного Штиглица. — Не ожидал, что вы пожелаете лично меня увидеть. И, признаться, никак не могу понять — зачем.