Портал к тебе (СИ). Страница 66

— Запись разговора между Дэмианом Скоттом и Камиллой Азур, — коротко добавил он.

В зале воцарилась такая тишина, что стало слышно, как работает система вентиляции. Никто не произнес ни слова, пока запись не закончилась. Голоса из кристалла, разоблачающие манипуляции и цинизм Скотта, заполнили пространство, не оставляя места для сомнений. После того как звук стих, председатель Конклава долго, не поднимая глаз, смотрел на разложенные документы. Его лицо казалось застывшей маской, но пальцы, лежащие на столе, слегка дрожали.

— Этого достаточно, — наконец произнес он.

Я медленно закрыла глаза. Это не было облегчением. Скорее, я ощутила странную, звенящую пустоту. Я столько времени, почти каждую свободную минуту, представляла этот момент. Я рисовала в голове, как Дэмиан будет разоблачен, как его маска треснет под тяжестью улик. Как люди, которые боготворили его, наконец узнают правду. Как его имя перестанет означать для них «гений» и станет синонимом предательства. И теперь, когда всё случилось, внутри меня не было ни капли торжества. Только тишина. Глухая, абсолютная тишина. Десять лет мучительного ожидания закончились. А вместе с ними закончилась и сама необходимость ждать. Я больше не была заложницей его лжи.

После заседания я вышла на террасу. Этерваль мерцал внизу тысячами золотистых огней, расстилаясь перед моими глазами как огромный, живой механизм. Рейнар появился рядом через несколько минут. Его шаги были тихими, а присутствие — привычно успокаивающим. В руках он держал тонкий кожаный футляр. Я узнала его мгновенно. Он молча положил футляр на холодные каменные перила. Я открыла крышку. Внутри лежали мои старые чертежи. Те самые. С пожелтевшими от времени краями, случайными пятнами от кофе и моими торопливыми, почти лихорадочными пометками на полях. Я медленно провела кончиками пальцев по одному из листов, ощущая шероховатость бумаги. Я смотрела на эти линии и видела в них не только свою прежнюю наивность, но и те самые ошибки. И случайные, и намеренно вписанные в расчеты «мины», которые должны были сработать в самый неподходящий момент. Странно. Когда-то мне казалось, что если я получу их обратно, то почувствую себя прежней. Что эта связь с прошлым вернет мне что-то утраченное. Но я ничего не почувствовала. Я смотрела на эти чертежи и понимала: они больше не имеют надо мной власти. Потому что той прежней Элис, которая боялась или надеялась, больше не существовало. Она сгорела в огне той самой станции, оставив после себя кого-то другого. Кого-то, кто умел создавать ловушки и доводить их до конца. И теперь мне больше не нужны были эти листы, чтобы знать, кто я такая.

— Они теперь официально признаны твоими, — тихо сказал Рейнар.

Я усмехнулась, глядя на кожаный футляр.

— Хорошо.

Он внимательно посмотрел на меня, в его глазах мелькнуло легкое недоумение.

— Только «хорошо»?

Я решительно закрыла крышку, отсекая прошлое одним щелчком замка.

— Мне больше не нужны старые чертежи, чтобы доказать, кто я, — ответила я.

На его лице появилась едва заметная, одобрительная улыбка.

— Тогда что тебе нужно?

Я перевела взгляд на огни города, которые теперь казались не холодными, а обещающими.

— Новые.

Рейнар некоторое время молчал, обдумывая мои слова.

— Уже придумала, что именно будешь строить?

Я медленно покачала головой.

— Не совсем.

— Значит, придется начать с чистого листа, — произнес он, и в его голосе послышалась мягкая ирония.

Я посмотрела на него, и в моем взгляде была уверенность, которой я не знала раньше.

— Нет.

Он удивленно поднял бровь.

— Нет?

— С чистого листа я уже начинала однажды, — я коснулась пальцами холодного металла футляра. — Теперь я начну с того, что знаю.

Рейнар молча протянул руку. Я вложила в неё свою, чувствуя его тепло и силу. И впервые за очень долгое время мне не хотелось оглядываться назад. История Дэмиана закончилась. Моя — только начиналась.

Глава 46

Вечер в Этервале опустился неожиданно тихо. Еще несколько часов назад город гудел от сотен голосов, эфирных сирен и бесконечных вопросов журналистов. Теперь же за окнами лаборатории шел мелкий, однообразный дождь, и капли мерно, почти гипнотически стучали по стеклу. Я сидела за своим столом в привычном полумраке. Передо мной лежали чертежи. Мои чертежи. Новые. Теперь уже официально. На каждом листе стояло моё имя. В архивах Конклава наконец-то лежали мои патенты. Документы, которые в прошлой жизни считались собственностью Дэмиана, в этой жизни принадлежали мне. Люди знали правду. Дэмиан проиграл. Камилла разоблачена. Элис Барнс больше не была тенью, запертой в чужих расчетах. Я получила всё, ради чего провела последние десять лет. И именно в этот момент я совершенно перестала понимать, что мне делать дальше.

Я взяла карандаш. Несколько секунд просто смотрела на него, чувствуя его вес в пальцах, а затем машинально раскрыла один из чертежей. Взгляд привычно скользнул по формулам, выхватывая несовершенства. Критический перекос в третьем контуре. Слишком высокая нагрузка на стабилизатор, которая неизбежно приведет к перегреву. Я автоматически начала просчитывать последствия, выстраивая в голове цепочку сбоев. И вдруг замерла. Остановилась. Мне больше не нужно было искать слабые места в чужих проектах. Не нужно было лихорадочно просчитывать следующий шаг Дэмиана. Не нужно было придумывать, как обойти очередную ловушку, чтобы просто выжить. Я медленно, почти осторожно, положила карандаш на стол. Впервые за десять лет мне некуда было спешить. И эта внезапная, абсолютная свобода оказалась страшнее, чем любой из моих кошмаров.

Я медленно обвела взглядом комнату. Посмотрела на столы, заваленные хаотичными схемами. На инструменты, замершие в ожидании. На десятки папок с расчетами, которые теперь обрели законную хозяйку. И на маленькую корзину с едой, которую Рейнар оставлял здесь почти каждый день. Я вдруг осознала, что раньше даже не замечала, насколько много в этой лаборатории вещей, которые не имели никакого отношения к моей войне. Я просто не позволяла себе их видеть. Всё, что существовало за пределами моей единственной, выжигающей всё внутри цели, казалось лишним. Шумом. Бесполезным фоном. А теперь цели больше не было. Я закрыла глаза, чувствуя, как в груди разрастается холод.

— И что мне теперь делать?..

Вопрос прозвучал так тихо, что я сама едва его расслышала. Он растворился в шуме дождя за окном. В этот момент дверь открылась. Я не подняла головы, не в силах даже заставить себя посмотреть на вошедшего. Рейнар ничего не сказал. Я слышала только его размеренные, уверенные шаги по каменному полу. Он остановился у самого края стола. Несколько секунд мы молчали. Я ждала поздравлений. Ждала каких-нибудь торжественных слов о том, что всё наконец-то закончилось. О том, что я победила. Что теперь я могу, наконец, начать жить. Но он не произнес ни слова из этого. Он просто обошел стол и встал рядом, почти касаясь моим плечом своего. Я подняла на него взгляд.

— Ты не собираешься сказать, что я победила? — мой голос звучал надломленно и странно.

— Ты это и без меня знаешь, — ответил он своим привычным, глубоким тоном.

Я невольно усмехнулась. Совсем чуть-чуть, одними уголками губ.

— Тогда почему мне так паршиво?

Рейнар посмотрел на меня — внимательно, пронзительно, но без тени жалости. Он не пытался меня утешить, он просто констатировал факт.

— Потому что ты слишком долго шла к одной-единственной точке, — тихо произнес он. — А теперь впервые оказалась там, где тебя никто не преследует. Где нет ни врагов, ни ловушек.

Я медленно опустила взгляд на свои руки.

— Я не знаю, как здесь находиться, — призналась я, и эта честность была страшнее любого разоблачения.

Он не ответил сразу. Вместо этого он медленно протянул руку и осторожно, почти невесомо, забрал у меня карандаш. Положил его на стол — тихо, словно забирая у меня последний инструмент борьбы. Затем он сделал шаг вперед, оказываясь совсем рядом. Я почувствовала его дыхание на своем затылке, прежде чем он положил ладони мне на плечи. Просто так. Без попытки «исправить» моё состояние. Без пустых обещаний. Без очередного, безупречно выверенного плана. Я закрыла глаза, и тепло его рук, просочившееся сквозь тонкую ткань одежды, оказалось почти болезненно настоящим. Оно было слишком осязаемым, слишком живым для мира, в котором я привыкла доверять только чертежам.