Злая Ведьма и Малыш. Страница 9

– У меня свои причины, Анна, – обронил он наконец, и в голосе его не прозвучало ни гнева за мою дерзость, ни желания как-то оправдаться. – И, поверь, больше всего на свете я бы хотел тебе их объяснить. Хотел бы, чтобы ты могла меня выслушать и понять. Но я не смог добиться этого за три года и три дня, что ты провела со мной в стране Вечных, так что вряд ли у меня получится что-то изменить всего за один смертный час. Но я верю или даже… надеюсь, что придет срок – и ты, быть может, поймешь их сама. А покуда тебе довольно знать одно: зла я тебе не желаю. И все, что делаю – делаю лишь из любви к той маленькой, измученной, но очень доброй девочке, оказавшейся в стужу на пороге моего дома. Верить мне или нет – твой выбор, но это так.

Я смотрела на его спину и прекрасно отдавала себе отчет в том, что пытаться что-то разузнать у изворотливого Дива, все равно что кулаками по ветру молотить.

– А ведь я была немногим старше его, – проговорила я чуть глуше и с чуть более осязаемой горечью. – И чему же ты выучил меня тогда, Учитель? Помнишь? Ты научил меня, как оживлять тени, призывать пламя и бури, не щадить ни себя, ни других. А теперь ты требуешь, чтобы я учила это непонятное создание чему угодно, но только не тому, чему наставлял меня ты сам? Откуда же мне взять то, чего мне самой не дали?

Он обернулся через плечо и долго смотрел на меня своими светлыми глазами. И впервые за весь вечер в них словно что-то дрогнуло. Только слишком глубоко запрятанное, чтобы я сумела разобрать, что именно.

– А кто сказал тебе, принцесса, что отдать можно лишь то, что прежде получил сам? – обронил он совсем тихо. – Реки берут начало не из других рек, а из голого камня да талого снега. И я точно помню, что учил тебя совсем иному… Обо всем, что ты перечислила, трижды будет сказано, ты узнала сама.

Слова застряли у меня в горле непривычным горьким комом, и я так и не нашлась, что ему на это ответить.

Я перевела тяжелый взгляд с него на чуть слышно, через силу дышащего Адвада, потом снова на безмолвного ребенка в углу, и наконец опять на занятого помешиванием Учителя. Где-то в темноте за спиной, на лавке, делал свой тяжкий, прерывистый вдох умирающий брат, а впереди, за скупыми словами учителя, маячила одна только запертая магия и загубленная Империя, ради которой я…

Могла ли я отказаться?

Так же, как и двадцать лет назад, могла не возвращаться обратно во дворец.

Иными словами – не могла.

У меня был долг, Малыш. Перед родителями, перед родиной, перед, в конце концов, самой собой. Я на протяжении двух долгих десятилетий строила нашу страну не для того, чтобы ее в одночасье разрушил какой-то безумец!

Никакого выбора у меня не было. Ни тогда, ни сейчас. И мы оба прекрасно это понимали.

Я пыталась увидеть эту сделку холодно и по-солдатски, как прежде видела сотни безнадежных битв. Увидеть, отбросив в сторону и уязвленную гордость, и застарелую обиду.

На одной чаше весов лежала вся моя сила, а с нею и любая надежда однажды поквитаться с тем, кто меня предал, и вернуть Империи шанс на светлое будущее; а на другой оставались чужой молчаливый ребенок и целый год жизни, о которой я понятия не имела.

Но за свою жизнь я оказывалась и не в таких тупиковых ситуациях, а после все равно находила узкую лазейку там, где ее не видел больше никто.

– Хорошо, – наконец-то произнесла я тем же тоном, которым когда-то отдавала приказы своим рыцарям отправляться в атаку, из которой не всем им было суждено вернуться обратно. – Год и один день. Я выучу твоего мальчишку, а после забуду и про него, и про тебя, старик, как про страшный сон.

Я сказала это так, будто речь шла об очередной зимней кампании на западных рубежах, и тогда еще совсем не догадывалась, Малыш, что соглашаюсь вовсе не на то, о чем думала.

– И вот еще что. Напоследок, – произнес учитель, и его голос будто долетел до меня откуда-то совсем издалека. – Помни, что жить тебе придется отныне так, как живут на белом свете простые смертные люди. За голову беглой Императрицы скоро посулят столько золота, что искать тебя кинутся по всем дорогам и весям, заглядывая под каждый придорожный куст. Хлеб, кров и то, что смертные называют деньгами, добывай теперь сама, своими руками: ни титула, ни казны, ни магии и ни единого воина за спиной у тебя больше нет.

Я слушала его и все никак не могла взять в толк, как женщина, что недавно повелевала целой империей, станет выпрашивать себе ночлег и краюху хлеба у вовсе незнакомых людей.

– А что с Адвадом? – спросила я.

– Как я уже говорил, он выживет, – терпеливо повторил учитель. – К утру встанет на лапы и понемногу наберется сил для дороги. Но вольным открытым небом ему теперь полетать доведется еще очень нескоро. А теперь пойдем. Провожу тебя, принцесса.

Уже у самого порога, когда холодная стужа снова потянулась было ему навстречу, учитель остановился и обернулся ко мне ненадолго.

– И запомни самое главное, Анна, – его глаза внезапно затянулись той самой лазурью, от которой теперь придется отказаться моему брату. – Когда настанет самый важный час, то не повтори своей ошибки.

– Это какой такой ошибки? – спросила я, теряя терпение. Бесконечные загадки Учителя успели надоесть мне еще в детстве.

– Скажи я тебе прямо – ты не поймешь и за сотню лет, – ответил он. – А сама за один год и один день, быть может, еще и успеешь.

Я лишь рассмеялась ему в лицо.

– Знаешь, старик, из-за кого при моем дворе появилось правило – «говори прямо или не говори вовсе»?

Я хотела было сказать что-то еще, обязательно колкое и обидное, и открыла уже рот, но не успела.

Теплый, дымный, настоянный на травах и сосновой смоле мир волшебной избы вдруг повело куда-то вбок. Пространство потекло во все стороны разом, словно тот самый акварельный рисунок, на котором очутились мы с мальчиком, смазали движением мокрой ладони.

Истаяло без остатка тепло, дым растворился в меди молодого рассвета, бревенчатые стены раздались вширь и сгинули вовсе, а на смену им хлынул совсем иной, незнакомый луговой воздух. Влажный и густо настоянный на разогретой золотым солнцем траве. Под босыми ступнями, вместо струганых половиц, я внезапно ощутила теплую, мягкую дорожную пыль.

Со всех сторон вокруг поднимался ленивый утренний стрекот степных кузнечиков, а щедрое солнце сплетало на моих плечах золотистый плащ.

Я стояла посреди пыльного, разъезженного тележными колесами царского тракта, под распахнутым настежь летним небом, и не сразу поверила, что все это и впрямь творится со мною наяву. На сгибе локтя у меня тихо посапывал отощавший, но уже несомненно живой Адвад, доверчиво пригревшись на самом солнцепеке. А в одном лишь шаге от меня, все такой же безмолвный и неподвижный, стоял на дороге чужой ребенок и смотрел ровно в ту же сторону, куда глядела теперь и я сама.

Впереди, там, куда уходила, петляя меж пологих зеленых холмов, белесая лента тракта, в дрожащем воздухе угадывались черепичные крыши и приземистые башенки маленького незнакомого городка.

А за спиной у меня не оставалось больше ровным счетом ничего: ни столицы с дворцом, ни высокого трона, ни верных моих Темных Рыцарей, ни единой живой души на всем белом свете, что назвала бы меня по имени и узнала в лицо. Где-то там, я даже не знала где именно, стелился один только стылый пепел всей моей прежней, отгоревшей дотла жизни, и ветер уже неспешно разносил его без следа по чужим придорожным полям.

Но вот что странно, Малыш. В самой глубине этой звенящей внутренней пустоты, где по всем приметам полагалось бы выть безнадежности или хотя бы скулить простому человеческому страху, тихо и осторожно вдруг зашевелилось что-то совсем иное. Что-то до того легкое и непривычное, чему я тогда еще попросту не умела подобрать верного имени.

Я отмахнулась от собственных мыслей и бросила на мальчика быстрый взгляд.

– Идем, – коротко сказала я ему и, не обращая внимания, пошел ли он следом, отправилась вперед по тракту.