Злая Ведьма и Малыш. Страница 22

– Лицензия на торговлю цветами, – протянул он, разглядывая что-то поверх моей головы. – На имя стряпухи из «Кривого петуха». Любопытно.

– Я хочу оставить прошение, – сказала я ровно. – Что для этого требуется?

– Оставить можете, – он зевнул, прикрывшись ладонью. – Бумагу заполните, печать поставим, в очередь занесем. Только вот что я вам скажу, барышня. Таких бумажек у меня целый ларь. И вряд ли вы своего добьетесь. И под «вряд ли» я подразумеваю примерно… дайте-ка подумать… еще секундочку… примерно никогда.

Я смотрела на него и думала, до чего же маленькие люди любят чувствовать себя большими и важными. Двадцать лет я имела дело с такими в каждом завоеванном городе, в каждом наместничестве. Я знала эту породу буквально вдоль и поперек. Заносчивую ровно настолько, насколько позволяет им властный чин или титул. Уговаривать их было совершенно пустой тратой времени, сил и нервов. Их можно было лишь напугать чем-то, что находится за пределами их «владений».

– Вряд ли, говорите, – сказала я негромко. – Что же. Тогда я напишу в управу Губернии. Опишу подробно, как тут принимают прошения честных горожан и сколько лет они пылятся у вас в ларе. Заодно поинтересуюсь, почему цветочное дело такое особое и почему для него требуется столько бумаг. Вы ведь не против?

Перо в руке чиновника замерло.

Управа Южной Губернии находилась высоко над бароном и этой пыльной конторкой. Кто-кто, а чиновник знал это ничуть не хуже меня самой… Ладно, возможно, хуже. Потому что это именно я, вместе с Александром и остальными в Парламенте, и создала данную иерархическую цепочку.

Надеялась на самоуправление Губерний, чтобы не приходилось постоянно решать каждый вопрос через толпы просителей около моего кабинета.

Лицо у безымянного чиновника вытянулось, скука мигом сошла на нет, и он впервые посмотрел на меня как на живого человека. Ну или так же настороженно, как смотрят на собаку, которая вдруг оказалась не такой смирной, как казалась.

– Ну зачем же сразу в Губернию, – забормотал он, выпрямляясь и хватаясь за чистый лист. – Зачем же так, госпожа? Незачем беспокоить столь высоких людей по таким пустякам. Я посмотрю, что можно сделать. Прошение ваше, разумеется, приму. Непременно приму, госпожа. Даже не сомневайтесь. И, конечно же, тут же, с первым посыльным, отправлю Его Светлости Барону.

– Вот и славно, – ответила я и вышла.

Обратно в «Кривой Петух» я возвращалась с чувством маленькой, но приятной победы, пока еще не зная, что выиграла только самую первую битву.

Барон явился тем же вечером.

Я как раз снимала с огня котел, когда дверь трактира распахнулась без стука, и в зал ввалилась баронская свита. Несколько солдат в потертых кожаных куртках, с короткими мечами на поясах и скучающими лицами людей, привыкших стоять за чужой спиной. Гомон в зале разом стих. Гости вжали головы в плечи и уткнулись в свои миски, словно надеялись, что это сделает их невидимыми.

Следом за своими людьми, не торопясь, вошел сам барон Тур.

Он был грузен и тяжел. Каждый его шаг отзывался жалобным скрипом половиц. На пальцах теснились перстни, глубоко врезавшиеся в пухлую плоть. Снять их, скорее всего, уже не представлялось возможным. От барона тянуло сдобой и чем-то приторно-сладким, словно он только что вышел из кондитерской, где еще и пообедал. Маленькие глазки скользили по залу, ни на ком толком не задерживаясь.

Мне даже стало немного забавно. Я не уверена, Малыш, что когда-то видела более стереотипного мелкопоместного барона, чем господин Тур. Нет, решительно, он словно сошел со страниц какой-то не очень оригинальной истории или с уст пьяного наемника, рассказывающего байки столь же трезвым сослуживцам.

Барон прошел к стойке, грузно опустился на охнувшую под ним скамью и поманил Марфу пухлым пальцем.

– Слышал, Марфа, у тебя стряпуха новая работает, – прохрипел он, не утруждая себя приветствием. Голос у него звучал под стать внешности – сыто и лениво. – Уже весь город про твой трактир жужжит. Думал, выдумывают. А тут вон оно что. Смотрю, теперь у тебя не только вонючую брагу и похлебку подают. Получается, не врали.

– Не наврали, – сухо отозвалась Марфа.

– Вижу, вижу. – Барон обвел взглядом полный зал и причмокнул. – Прям людно у тебя, Марфа. А раньше, помню, мимо твоей развалюхи иначе как зажав нос и не пройдешь, а теперь народа прям не протолкнешься, – он хохотнул собственной шутке, и свита у дверей послушно осклабилась. – Про налоги спрашивать не буду, Марфа. Ты мне лучше скажи, чего это твоя работница в цветочницы подалась. Прошение, говорят, подала. В управу, – он повернул голову в мою сторону, по-прежнему не глядя мне в лицо, а куда-то на передник. – Это ты, кстати, стряпуха, что ли?

– Я, – ответила я, не видя смысла отпираться.

Не то, чтобы барон знал меня в лицо. Не то, чтобы во всей Империи набралось хоть с десяток человек, которые знали бы меня в лицо. Видишь ли, Малыш, довольно неудобно править страной двадцать лет, когда половину из них твое лицо выглядит вдвое моложе твоих же дворян. Так что я пользовалась магией, чтобы на данную деталь не обращали внимания.

– Цветы… пока я вижу только один цветок, стряпуха, которым ты могла бы торговать, – барон оскалился голодным шакалом. – Хочешь, куплю? Тут даже лицензия не потребуется.

И тут со мной случилось то, чего я совсем не ждала.

Я смотрела на это сытое, лоснящееся лицо, на перстни, впившиеся в жирные пальцы, на ленивую усмешку человека, для которого чужой труд и чужая нужда – пустой звук. В глубине, под печатью Александра, вновь зашевелились мои верные Тени.

Я знала таких, как он. О, как я их знала.

Когда-то давно, точно такие же холеные, насмешливые господа сидели за столом моих родителей. Улыбались, поднимали кубки, рассыпались в любезностях. А потом смотрели, не моргнув глазом, как мать с отцом корчатся на полу от яда, подмешанного в еду. Их лиц я почти не помнила – только звук, с которым их головы, тремя годами позднее, падали на плаху, но эту усмешку, эту сытую, уверенную в собственной безнаказанности усмешку я узнала бы из тысячи.

Печать под ребрами тут же отозвалась тупой, тянущей болью, предупреждая меня о глупости. Но в тот миг боль почти не отрезвляла. Мне хотелось – всего на одно короткое мгновение – спустить Тени с привязи и стереть эту усмешку вместе с ее обладателем, а заодно и всю эту скучающую свиту у дверей. Рука сама собой чуть приподнялась, чтобы в привычном жесте позвать мой верный посох.

И тут что-то теплое и тяжелое привалилось к моей ноге.

Адвад.

Брат выбрался из-под лавки, прижался к моей лодыжке всем своим кошачьим – пусть вовсе и не кошачьим – боком и заурчал. Он ничего не сказал. Да ему и не требовалось. Тени нехотя отступили, уползая обратно в темноту, из которой ненадолго выглянули. Печать унялась.

Я перевела дух. Рука вернулась к тряпке на поясе.

– Сколько стоит лицензия? – спросила я ровным голосом.

Барон удивленно приподнял брови. Должно быть, он не привык, чтобы стряпухи разговаривали с ним без благоговейного раболепия. На миг в его маленьких глазках мелькнуло что-то похожее на любопытство, но тут же погасло.

– А ты, я смотрю, девка образованная, – продолжил он, смакуя каждое слово. – В управе письмо грозилась написать и отправить. Сама, получается. Я вот, если честно, обученных грамоте женщин не люблю. Слишком быстро вы свое место забываете, – он поковырял мизинцем в зубах. – Ну да боги с тобой. Доброта меня когда-нибудь погубит. Так и быть. Продам тебе разрешение. Только, стряпуха, лицензия – дело весьма хлопотное. Бумаги, печати, согласования. Дорого встанет.

– Сколько?

– Гур, – он снова причмокнул, явно наслаждаясь происходящим. – Один гур, и торгуй себе на здоровье хоть розами, хоть лопухами. Хоть… ну, каждый живет, как может. Я не осуждаю.

В зале кто-то охнул. Гур за бумажку, дающую право торговать цветами в захолустном Зацветье, – это было даже не дорого. Это было откровенное издевательство, и все вокруг прекрасно это понимали. Барон прекрасно понимал, что в трактире, поднявшемся из руин всего пару месяцев назад, таких денег нет и быть не может. Он назвал цену не для того, чтобы решить вопрос. Он назвал ее, исключительно чтобы посмеяться.