Злая Ведьма и Малыш. Страница 21

– Поздравляю, – сказала я.

– Да чего там. – Он отмахнулся, но видно было, что доволен. – Ты вот что, Анна, если собралась что-то придумать с Марфиным садом, то не тяни. До праздника всего ничего осталось, а спрос будет – сама увидишь. Хорошее дело. Сезонное, правда, но тоже ничего. Цветава, да будут боги к ней справедливы, тем и кормилась.

Вечером того же дня, когда зал опустел, я села пересчитывать дневную выручку.

Считала медленно, порой сбиваясь и заново перебирая монетки. Деньги в Зацветье, как и по всей Империи, были одни и те же. Одна из первых реформ, которую я провела через тогда еще только-только созданный Парламент. Просто для того, чтобы упростить торговлю между регионами. И, боги, Малыш, сколько трудов мне стоило убедить некоторых людей, не способных видеть дальше собственного интереса, что это им же пойдет на пользу.

Крупная монета называлась гур, и в один гур входило сто драб. Драб – мелкая медяшка, на которую можно было выторговать пучок зелени или кружку дешевого пива. Гур же в трактире видели нечасто, и свои Марфа берегла в тряпке под половицей. На один гур можно было купить пару добротных сапог или месяц кормиться семье из четырех человек.

Почему именно такие названия? Если честно, то не знаю. Просто вот такие слова придумала, когда составляла приказ, и все. Так что мне, порой, было забавно слушать придворных, пытавшихся отыскать в названии нашей валюты какой-то тайный смысл.

Самое смешное, Малыш, что прежде я не особо ощущала стоимости денег, которые сама же и создала.

Двадцать лет я мерила деньги едва ли не на вес. Тысячи гур на жалованье войску. Десятки тысяч на флот, который я строила, чтобы обеспечить безопасность побережья. Сотни тысяч на крепости, дороги, фортификационные линии и новые города. Числа в казначейских свитках порой оказывались такими длинными, что у писарей сводило пальцы, а я лишь скользила по ним взглядом, особо не задерживаясь. Гур был для меня не столько деньгами, сколько единицей, которой меряют завоеванные земли.

И время до того момента, пока кто-нибудь не решится попытаться завоевать их снова, но уже у меня самой.

Иронично…

Помню, как однажды казначей принес мне свиток с расходами на новый флот. Сумма там стояла такая, что и выговорить трудно. Я, даже не дрогнув, подписала документ и пошла обедать. А теперь я сидела над горсткой драб и прикидывала, хватит ли их, чтобы завтра купить нормального мяса вместо жил и требухи. И, знаешь, Малыш, второе давалось мне куда труднее первого. Шестнадцать драб, в которые обходился килограмм зайчатины, казались мне теперь большими деньгами. Очень большими. И их еще требовалось заработать – миска за миской, кружка за кружкой.

Денег вечно ни на что не хватало.

Трактир, пусть и преобразившийся в вопросе гостей, фактически разваливался прямо на глазах: крыша текла, ставни висели на одной петле, половицы в зале прогибались под ногами. А что до кухни, то хотелось наконец покупать нормальные продукты, а не выторговывать у мрачного мясника обрезки. И, если честно, нам с Лушей не помешала бы одежда. Мальчишка, видимо, был создан с одной целью – вывести меня из себя. И добивался он этого тем, что настойчиво вырастал из своих штанов с кривыми желтыми цветочками. А еще мой плащ давно превратился в дорожную тряпку, намекая, что скоро то же самое произойдет и с платьем.

И вот тут праздник Солнца, о котором обмолвился Гордей, пытался выдать себя за нечто похожее на план.

Я отложила монеты и посмотрела в темноту за окном, туда, где за стеной трактира раскинулся мертвый сад покойной Цветавы.

Звучало так себе…

– Смотри, маленькая, – голос матушки вновь обжег память. – Розе нужна опора, иначе она сломается под собственной красотой. Вот так подвяжем, неплотно. Видишь? Теперь ей не страшны ни ветер, ни дождь.

– А она вырастет большая-пребольшая?

– Если будешь о ней заботиться, то самая большая на всем свете!

Земля под ногтями, теплый запах перегноя, мамины руки поверх моих. Я давно похоронила все это вместе с родителями, Малыш. Но когда темнело, вглядываясь сквозь мрак в безжизненный сад Цветавы, я вспоминала только это.

В тот же вечер я не утерпела и вышла на задний двор. Сад Цветавы тонул в густых синих сумерках. Под ногами шуршал сухой бурьян, одичавшие розы тянули ко мне колючие плети. Над запустением висел теплый, густой запах нагретой за день земли. Я стояла и прикидывала, с чего начать и сколько уйдет времени.

Сзади тихо скрипнула дверь. Луша прибежал следом – он почти всегда прибегал следом, бесшумно, как тень, – и встал рядом, сунув холодную ладошку в мою. Какое-то время мы вместе разглядывали едва ли не пустырь.

Потом мальчишка наклонился, сорвал у колоды самый невзрачный чахлый сорняк и протянул его мне. Серьезно, даже торжественно, будто подносил не сорную траву, а королевскую грамоту. Я приняла. За два месяца я успела привыкнуть к этой его странной манере – дарить мне то лютик, то корявую веточку, то вот сорняк. Порой камень. Несколько раз червей. Данная логика мне была так же не ясна, как и логика Адвада. Но, возможно, именно так эти двое и подружились…

– Спасибо, – я уже привычно поблагодарила создание Дивов. – Что скажешь, если попробуем заработать на цветах, мальчишка? Впрочем, вряд ли ты понимаешь концепцию денег. Но хоть слушаешь внимательно. Как думаешь, получится у нас воскресить данное безобразие?

Луша улыбнулся во весь свой щербатый рот и кивнул.

Затея эта так меня разобрала, что наутро я не выдержала и поделилась ею с Марфой. Про дар Луши и про магию я, разумеется, ничего не упоминала. Сказала только, что хочу поднять сад Цветавы и торговать цветами к празднику.

Марфа слушала, опершись на метлу, и долго молчала.

– Затея, в целом, барышня, неплохая, – сказала она наконец. – Двор и правда зря пропадает, а руки у тебя, я гляжу, растут не из задницы. Что уже неплохо. Но… не советую сильно обольщаться, барышня. Тут не без проблем. Причем не от нас зависящих.

Ну разумеется… а то хоть когда-нибудь в моей жизни что-то складывалось иначе.

– Каких именно?

– Барон, – Марфа так поморщилась, будто откусила чего-то кислого. – Все цветочное дело в округе под Туром. Это он торгует цветами с дворянами. Поставляет им заказы на праздники. Ну и там в замки если надо, что-то по поместьям. И чужим в эту лужу лезть не позволяет. Хочешь цветами торговать – придется у него лицензию выкупать. А без бумаги ты и веточки не продашь. Тут же стражи весь товар отберут и оштрафуют. А если не повезет, то еще и изобьют, пока в застенках продержат. А тебя…

Она окинула меня оценивающим взглядом.

– Тебе, барышня, я бы вообще посоветовала дважды подумать, прежде чем пытаться без лицензии торговать. Тебя избивать не будут, но застенки тебе понравятся ничуть не меньше, чем остальным.

– Значит, нужна лицензия, – повторила я.

– Лицензия, – кивнула Марфа. – Цветава, бедолага, и та ему платила. А с тебя, чужой, он вообще три шкуры сдерет. Поверь, барышня, дешевле тебе обойдется просто и дальше похлебку разливать. Не связывайся ты с этим боровом.

Я, разумеется, не послушала.

На следующее утро, приготовив обед и оставив зал на Марфу, я отправилась в городскую управу.

По дороге через площадь я снова прошла мимо заброшенного цветочного лотка – того самого, у которого пару месяцев назад сглупила и потратила свое заклинание на сухой цветок. Тот все еще был жив. Тонкая лоза по-прежнему оплетала серую доску, и среди облезлых щепок упрямо зеленели несколько свежих листьев. Единственное, что осталось у меня от того дня, кроме горького урока. Я скользнула по нему взглядом и пошла дальше.

Управа ютилась в приземистом доме у самого края площади, под выцветшим княжеским гербом. Внутри пахло пылью, чернилами и казенной скукой. За высокой конторкой сидел чиновник с лицом человека, давно уставшего от чужих просьб. Он выслушал меня вполуха, переспросил имя, поморщился и принялся катать по столешнице гусиное перо.