Злая Ведьма и Малыш. Страница 17

Тесно, колесо к колесу, стояли обозы, гремящие сухими досками в такт не стихающему торгу своих владельцев. Женщины, с такими же корзинками, как у меня щупали зелень и продукты, мужчины приценялись к инструментам и охотничьим орудиям, и в что одни, что другие, шугали ребятню с визгом и хохотом шнырявшую под ногами.

Я медленно шла вперед, попутно запоминая лица и голоса. Порой встречая уже знакомые мне. Гордей-пекарь разложил у своего обоза румяные караваи и зычно, со вкусом, зазывал покупателей. Завидев меня в толпе, он добродушно улыбнулся.

– Стряпуха Марфина! – окликнул он через головы. – Все же не прогнала тебя старая склочница? Гляди не загордись там у нее на кухне. Будет время, заходи к нам с женой. Поболтаем!

– Доброе утро, господни Гордей. Зайду, – пообещала я.

На войне это называлось разведкой. Я же надеялась, что мое обещание не перерастет в рекогносцировку – ту же разведку, но боем. Но Гордей не вызывал у меня какой-либо опаски, скорее даже наоборот. И дело вовсе не в том, что он говорил насчет «Императрицы» в трактире.

Рядом с его обозом наперебой судачили те самые женщины, которые вчера приметили Лушу. Они склонили головы и понизили голоса – но не настолько, чтобы я их не слышала.

– …баронские-то опять налог подняли, – шептала одна. – С обоза вдвое против прошлогоднего дерут. Тур, морда розовощекая, все ему мало.

– Тише ты, – шикнула вторая. – Услышит кто-нибудь из его прихвостней – вообще без монет останешься.

Я отметила про себя новое имя и пошла дальше. Любовь к чужим деньгам местного «хозяина» меня, на тот момент, совсем не касалась. Вот только мир, Малыш, увы, устроен так, что чужая жадность рано или поздно постучится и в твою дверь.

У колодца толпились девушки с ведрами, совсем не стесняясь того, что от их криков собаки уши к головам прижимают. Я сделала вид, что выбираю бусы из речных камешков, и прислушалась.

– …а грамоту по всей округе читали, – тараторила одна из них. – Императрица, говорят, при смерти. Теперь, может, с войнами покончено будет. Хоть замуж нормально выйду, а не за солдата.

– Хорошо бы, – вздохнула дородная соседка. – Навоевались уже. У меня обоих братьев забрали. И ни один не вернулся.

– Про войну не надо, – недовольно буркнула третья. – Накличете.

Прежде чем они успели меня заметить, я ушла в сторону. Что в трактире Марфы, что здесь, на ярмарке, люди обсуждали примерно одно и то же. Я слушала, как меня заживо хоронят эти будто бы уставшие от войны люди. Уставшие от войны… мне тогда было смешно от этой мысли, Малыш. С виду сытые, чистые, большинство никогда не слышавшие, как кричит раненый, когда ему заживо отнимают искалеченную ногу. Как они могли устать от того, чего не видели?

Солонину я, в итоге, купила у мрачного мясника, а крупу – у сговорчивого старичка. Моя корзина, наконец, потяжелела, и можно было возвращаться обратно.

На обратном пути я встретила своего старого знакомого. Если так, конечно, можно выразиться.

Цветочный ларек одиноко скучал в сторонке, будто его специально старались обойти.

Ветхая дощатая будка с покосившимся навесом и пустыми полками. Краска на ней давно облезла, обнажив серое дерево. Ставенка висела на единственной петле и поскрипывала от каждого дуновения ветра. В щели между досками торчал забытый прошлогодний букет. Стебли его высохли, бутоны рассыпались в труху, а ленты затянуло паутиной.

Если верить словам Марфы, а причины не доверять любительнице сквернословия у меня пока не было, то тут торговала цветами Цветава. Та самая, которая держала погибший сад на заднем дворе трактира. Старуха, как и ее цветы, померла по весне.

Цветава… я сильно сомневалась в том, что это было ее настоящее имя. Учитель сказал бы обратное. Но все Дивы слишком верят в судьбу.

Я остановилась перед заброшенным ларьком, сама не понимая зачем.

Площадь все еще шумела где-то за спиной, корзина неприятно оттягивала мне руку. А я стояла и смотрела на сухой букетик в щели. Что-то в нем меня цепляло. Нет, это была не жалость. Совсем нет. Жалости во мне к той поре, Малыш, оставалось совсем немного. И порой я сомневалась, была ли она вообще…

Скорее мое состояние походило на смутное узнавание. Словно я разглядывала не сухие, пожухлые стебли, а собственное отражение на мутном стекле.

Один из бутонов, наперекор всему, держался крепче прочих. Он, конечно, тоже высох и поник, но все еще не рассыпался. В нем еще теплилась тонкая, упрямая ниточка неугасающей жизни.

Я наклонилась к нему еще ближе.

Делать этого мне, конечно, совсем не стоило. Выторгованная у Учителя возможность раз в день, от рассвета до рассвета, шептать простые заклинания могла пригодиться в любой момент. Но… я была растеряна, Малыш. Растерянная, уставшая и не очень понимающая, что делать дальше.

Так что… да. Разумная женщина приберегла бы свой козырь до стоящей нужды – мало ли что может произойти за день. Я и сама считала себя «разумной женщиной». Двадцать лет, каждый день, с момента, как просыпалась – когда на перине, а когда и на циновке, укрывавшей землю в походе, я с холодной, безупречной точностью взвешивала каждый свой шаг.

Двадцать лет…

И все же я наклонилась к сухому бутону и прислушалась к нему. Не к тому, как скрипело то, что осталось от некогда пышных лепестков. Совсем не к этому.

Поверхностная суть вещей, Малыш, переменчива и ускользнет, стоит только ведьме или колдуну попытаться до них дотронуться волей и разумом. Но в самой сердцевине бутона еще дремало его кроткое, тихое имя. И я потянулась к нему. К его полузабытой памяти о том, каким он был, когда солнце по утрам звало его открыться навстречу ярким лучам.

Я нежно подняла его имя повыше, повернула к солнцу и прошептала даже тише собственного дыхания. Я рассказала старому цветку о том, что солнце все еще поднимается над крышами; что лето в самом разгаре и что они все уже заждались, когда их старый друг снова им улыбнется.

Сухие палочки дрогнули, а затем протянулись вперед и вверх. Лепестки распахнулись бархатистыми крылышками, и тонкая лоза оплела доску, на которой вдруг показались зеленоватые побеги. Тонкий аромат на миг перебил запах пыли и конского навоза.

Я медленно выпрямилась и перевела дух. В том месте, где я прежде ощущала свою силу, вновь зазвенела пустота. Я потратила свое заклинание.

И на что? На какой-то сущий пустяк.

Я тонко улыбнулась. Великая и ужасная ведьма, Хозяйка Теней, из жалости даже не к незнакомой покойнице, а к самой себе, расходует единственное волшебство на сухой букетик.

Подхватив корзину, я, не оглядываясь, быстрым шагом направилась обратно к трактиру.

Лушей я занялась к полудню, когда после обеденного наплыва гостей удалось выкроить свободный час.

Я отвела его на задний двор, в заглохший сад Цветавы, где нам никто бы не помешал и не подслушал. Под ногами шуршал сухой бурьян, а одичавшие розы все норовили зацепиться за подол. И над всем этим запустением слегка мерцал сонный, летний зной. Я усадила мальчишку на старую колоду, а сама опустилась напротив.

Обучить создание Дивов магии? Проклятье, а может быть, Учитель вообще сделал его таким, что он никогда и ничего не поймет, сколько бы я ни объясняла. Вдруг это все не более, чем извращенный способ моего наказания. Может быть, спустя двадцать лет, Учитель решил мне напомнить о тех свитках и книгах, которые я у него выкрала.

В любом случае, выбора у меня не оставалось.

– Смотри, – сказала я и поднесла ладонь к чахлому стеблю у колоды. – У всего, что нас окружает, есть его сокровенное имя. Так же как у меня или у тебя, – я осеклась и посмотрела на улыбающееся отродье Вечных. – Возможно, у тебя тоже… Хорошо. Ладно. Давай начнем сначала. Итак. У всего вокруг есть его имя. Некая сокровенная суть. Некая черта, которая целиком и полностью отражает то, на что ты смотришь. И если прислушаться, не только ушами, а вообще всем собой, то ее сможешь услышать. Попробуй услышать имя стебля и попроси его поклониться.