Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле (СИ). Страница 9

— Вот… что утащить сподобилась из прихожей залы, пока князь Константин в конюшнях были, — шёпотом донесла она.

Рита протянула руку к бумагам. Пальцы коснулись шероховатой поверхности пожелтевших листов. На кучу шёлка и кружева вывалилась пачка официальных петровских «Ведомостей» и исписанные чернилами документы с тяжёлыми сургучными печатями. Рита взяла верхний лист, силясь разобрать хотя бы абзац, но перед глазами всё мешалось. Сложные вензеля и неясные буквы упрямо отказывались складываться в понятные слова — её встретила глухая, непробиваемая стена.

Шок сковал разум, спина мгновенно покрылась холодным потом. Рита смотрела на ровные строчки дореформенного шрифта, перемежающиеся чудовищными закорючками, но мозг отказывался складывать символы в чёткие смыслы. Петровская гражданская азбука казалась громоздкой, архаичные титла и выносные буквы превращали текст в нечитаемую вязь, а рукописные листы выглядели как зашифрованные иероглифы.

«Что это за бред? Этот язык, этот синтаксис — абсолютно чужой. Будучи грамотной, я сижу в этой комнате и не могу разобрать ни единой юридической строчки в собственной усадьбе. Это катастрофа».

От этого осознания беспомощности судорожно сжались кулаки. Информационный голод давил сильнее лихорадки. Рита отбросила пачку «Ведомостей» в сторону — шершавая бумага с сухим треском задела глиняный кувшин. В голове бушевал хаос, а время уходило слишком быстро. Без понимания письменности она оставалась идеальной мишенью для Меншикова, и эта слепота душила похлеще любого корсета. Разбросанные по шёлковому одеялу листы казались насмешкой, нелепой преградой, о которую разбивалась бывалая уверенность.

«Ну уж нет. Не верю, что я совсем ничего не могу. Должен же быть хоть какой-то зацеп».

Она смахнула слезу тыльной стороной ладони и принялась перебирать ворох листов, оставленный Акулиной. Рита упрямо ворошила их, пока из папки с сухим шорохом не выпало несколько иных документов. Они были другими: мягкая бумага европейской выделки, аккуратный печатный шрифт, а главное — латиница. Рита затаила дыхание, а в глазах зажёгся огонь вдохновения.

Это были амстердамские ведомости на голландском и парижские листки на французском. Дмитрий Кантемир умер три года назад, но иностранные вести продолжали приходить по старой памяти — очевидно, покойный господарь когда-то оплатил подписку на годы вперёд.

Маргарита схватила французскую газету и подвинула её ближе к глазам. Читать иностранную литературу оказалось вовсе не так легко. Шрифт восемнадцатого века, обилие витиеватых салонных оборотов и непривычная орфография заставляли спотыкаться, но в глазах горел чистый, охотничий азарт. Новости были полугодичной давности, но они стали первой реальной опорой.

Французские депеши подробно разбирали «русские дела». Из истории в голове всплывало лишь то, что Екатерина Первая правила совсем недолго и должна была вот-вот скончаться. Вот только в каком именно месяце тысяча семьсот двадцать седьмого года это произойдёт, Рита не знала хоть убей.

Впрочем, парижские листки открыто писали, что царица занемогла настолько сильно, что её уже списали со счетов — упоминался тяжёлый кашель. А голландские ведомости сообщали, что светлейший князь Меншиков готовится выдать свою дочь за малолетнего внука Петра Великого, одиннадцатилетнего Петра Алексеевича, чтобы полностью подмять под себя Сенат.

Рита опустила газету на колени. Шок уступал место трезвому, холодному анализу. Значит, царица увядает прямо сейчас, этой осенью, а Меншиков идёт по головам. И раз братья бегают к нему на поклон, выходит, они пытаются выторговать спасение от долгов.

«Но при чём тут я? Зачем Меншиков ждёт, пока я загнусь? Очевидно, Мария Кантемир как экс-фаворитка покойного императора — весомая фигура на доске. Но для чего? Чтобы запугать бояр или держать меня под присмотром Тайной канцелярии?»

Рита длинно выдохнула. Информационный голод был частично утолён, но из новостей следовало одно, что отсиживаться в дегтярном чаду спальни никто не позволит. Чтобы сделать следующий ход, нужен тот, кто умеет читать этот мёртвый русский шифр Сената. Пора вызывать Антиоха.

Рита сгребла разбросанные листки в одну кучу. Тяжёлый подол сорочки мешал, путался в ногах, но она упрямо сползла с кровати, ступни обожгло холодом половиц. Превозмогая дрожь в коленях, она дотащилась до стола и рванула ручку ящика. Он поддался с коротким, сухим скрипом. Рита сунула газеты на самое дно, под ворох чистых счетов, и задвинула ящик обратно, прислушиваясь, не идёт ли кто.

«Хватит валяться сиротой. Двигаться надо. Если буду лежать, эти местные хищники меня живьём закопают».

Она повернулась к Акулине, которая со страхом наблюдала за её действиями, вжав голову в плечи.

— Платье, — хрипло отрезала Рита, — Обычное, домашнее платье. Поспешай.

Служанка всплеснула руками — её круглое лицо налилось серой бледностью.

— Княжна матушка, да как же можно? — испуганно запричитала девка, бросаясь к сундуку. — Ты ж едва на ногах стоишь, голубушка! Холодно в галереях-то, сквозняки сырые гуляют, Костка… князь Константин Дмитриевич осерчать изволят!

— Подай, — оборвала её Маргарита, и в глазах сверкнул холодный огонь.

Акулина послушно нырнула в сундук и достала тяжёлое, плотное платье. Рита заставила себя замереть, мысленно превращая раздражение в холодный, трезвый расчёт.

Акулина вовсе не замолкала, пока помогала Рите облачиться в тяжёлое шерстяное платье в пол.

«Вот это я понимаю совершенно неносибельная одежда, — раздражённо подумала Рита, ощущая на себе непомерный груз ткани. — В таком не то что бегать, ходить устанешь уже через десять минут. Не одежда, а пыточное обмундирование».

Но ощутив на себе плотную ткань она поняла, что всё это время чувствовала себя раздетой и не в своей тарелке. Сейчас же у неё появилась пусть не крепкая, но броня от окружающего мира.

Не слушая стенаний служанки, Рита пошла вперёд по коридору, держась за шершавые бревенчатые стены, обтянутые поблёклым шёлком. Каждый шаг давался с трудом, но она упрямо шла по тёмным переходам усадьбы. Миновав анфиладу пустых комнат, она дошла до окна крытой галереи, выходившего во внутренний двор, к каретному сараю.

Рита прижалась плечом к прохладному косяку и приоткрыла узкую створку рамы. В лицо ударил сырой октябрьский воздух, перемешанный с резким запахом конского пота, навоза и мокрой земли.

Там, внизу, у раскисшего от дождей каретника, стояли братья. Матвей только что вернулся: его тяжёлый плащ был тёмным от влаги, а вороной жеребец тяжело вздымал бока, роняя пену на грязную солому. Константин стоял рядом, нервно перебирая пальцами портупею. Братья говорили на повышенных тонах. Их лица были бледны.

— Светлейший князь топал ногами так, что у меня поджилки тряслись, Коська — зло выплюнул Матвей, резко бросая поводья конюху. Его подбородок с ямкой заострился. — Данилыч слушать не желает про наши недоимки в Сенате. Сказал прямо, мол ежели Машка через неделю ко двору не явится, он у нас не то что дмитровские земли, последнюю рубаху отберёт и в крепость сгноит! Екатерина Алексеевна совсем плоха, и Меншикову нужно, чтобы Машка при дворе крутилась, бояр старых злила! Меншиков хочет держать её под присмотром. Это наш единственный шанс, понимаешь ты, голова твоя садовая?