Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле (СИ). Страница 86
Ночью Рите не спалось. Она долго ворочалась на жёсткой фрейлинской постели, стараясь не ложиться на израненную спину, но сон не шёл. Тревога накатывала волнами, мешая дышать. В голове лихорадочно крутились слова Меншикова и зловещее лицо угасающей царицы. Рита не могла быть спокойна. Она понимала, насколько шаткой была эта ночная победа. Что, если Меншиков уже наутро переговорит с Екатериной, и они вместе разгадают её маневр? Что, если Светлейший князь решит, что Кантемиры ему больше не полезны, и всё пойдёт прахом, а Сербана на рассвете всё равно закуют в кандалы?
Ей жизненно необходимы были дополнительные, железные гарантии того, что Сербан и Антиох будут в полной безопасности. Полагаться на одного лишь диктатора было неразумно.
Маргарита поднялась с постели, набросила на плечи тёплый шерстяной платок и зажгла одинокую свечу у бюро. Единственным человеком, который мог повлиять на царицу с другой стороны и заблокировать кавказский указ из самой государевой опочивальни, оставался Рейнгольд. Пора было надавить на него невзирая на пощёчину и обиду. Пальцы Риты быстро, без колебаний черкнули короткую, резкую записку на безупречном французском языке. Никаких нежностей — только сухое, требовательное повеление явиться.
Она тайно вызвала верного лакея Кантемиров и велела немедля везти бумагу во дворец, передав её лично в руки камергеру, подальше от чужих дворцовых глаз. Встреча должна была состояться на нейтральной территории, на глухой окраине Галерной гавани завтра на рассвете, где их никто не смог бы подкараулить. Рита должна была решить все свои проблемы до встречи на конной прогулке с молодым кругом в одиннадцать.
До самого рассвета Рита так и не смогла сомкнуть глаз. В предрассветных, серо-синих сумерках, когда особняк на Миллионной ещё спал глубоким зимним сном, она поднялась с постели. Акулину будить не стала — лишние слёзы и причитания девки сейчас были ни к чему. Рита оделась самостоятельно, обходясь без тугого корсета. Она укуталась в тёплую соболью шубу, повязала платок и, стараясь не шуметь сапожками, пробралась через чёрный ход во двор, а оттуда на конюшню. Растолкав заспанного кучера, Рита коротко приказала немедля подавать лёгкие сани. Время шло на минуты.
Сани Лёвенвольде уже стояли у обледенелого причала, сиротливо темнея на фоне скованного льдом залива. Февральский ветер здесь, на просторе, дул по особенному колюче, швыряя в лицо сухую снежную крупу.
Рита вышла из саней, придерживая полы шубы, и сделала несколько шагов по скрытому насту. Дверца кареты графа распахнулась, и Рейнгольд плавно ступил на снег. Действительный камергер был в тяжёлом тёмном плаще, без парадного лоска и пудры, но его породистое лицо казалось высеченным из камня. В его серо-голубых глазах не было вчерашней растерянности или мольбы о прощении. Лёвенвольде не был чувствительным мальчишкой вроде Ивана, он был кулуарным хищником, и сейчас, на этом морозном ветру, его натура вернула себе привычную холодность и твёрдость.
Они остановились в двух шагах друг от друга, разделённые свистом вьюги.
— Вы изволили вызвать меня средь ночи на край империи, Мария, —сухим тоном заговорил Рейнгольд, крепко сжимая набалдашник трости. В его голосе звенело глухое раздражение. — Вчера в галерее вы сочли возможным наградить меня пощёчиной и толкнуть в грудь, а нынче тайно присылаете лакея с депешей. Чего вы добиваетесь? Думаете, я стану вечно терпеть ваши молдавские капризы?
Рита выдержала его тяжёлый взгляд, хотя пульс в висках забил частыми, ударами, а тело предательски отозвалось на его близость знакомой дрожью.
— Мои капризы, граф? Извольте очнуться! Вчера ваша ревнивая государыня ласково пообещала мне сослать Сербана под чеченские пули, Антиоха вышвырнуть из Академии, а братьев пустить по миру. И всё потому, что её соглядатаи донесли, будто я верчусь хвостом у ног её шёлкового камергера! Ваша закулисная осада обернулась петлёй для моей семьи.
Лёвенвольде нахмурился, его желваки яростно заходили под кожей, но он остался стоять прямо, не сделав ни шага навстречу. Его голос прозвучал непреклонно и жёстко:
— Указ о Кавказе — это воля императрицы, Мария. Вы заигрались в большую политику со своими пажами, и двор дал вам сдачи. Я предупреждал вас в галерее, что Остерман затягивает узлы. Вы не захотели слушать. Что вы хотите от меня теперь? Чтобы я пошёл к умирающей женщине и устроил ей сцену ревности ради вашего гвардейца-брата? Это исключено. Мой вес при дворе имеет свои границы, и подставлять свою шею под удар я не стану.
Услышав этот холодный, расчётливый отказ, Рита на секунду замерла. Внутри неё словно что-то окончательно оборвалось. Просить его о чём-то дальше, унижаться или доказывать свою правоту после таких слов она не собиралась — слишком много чести. Вместо этого из её губ вдруг вырвался тихий ядовитый смешок. Рита рассмеялась Лёвенвольде прямо в лицо, и этот смех, смешанный со свистом вьюги, заставил камергера удивлённо приподнять брови.
— Знаете, граф... я наконец-то узнала о вас абсолютно всё, — отсмеявшись, ледяным тоном произнесла она, делая полшага назад, увеличивая расстояние между ними до непробиваемой пропасти. Ей было невыносимо больно от его надменной твёрдости, но эта боль окончательно переплавлялась в чистую ненависть. — До нынешнего утра во мне ещё теплилось какое-то глупое, безумное сомнение. Но сейчас, глядя на вашу холёную спесь, я поняла, что сделала ещё один огромный, бесповоротный шаг в сторону ненависти к вам. И с этого пути я уже не сверну.
Лёвенвольде от её слов заметно изменился в лице — его серо-голубые глаза гневно сузились, а на бледных щеках проступил злой, тёмный румянец. Он открыл было рот, чтобы ответить, его пальцы до хруста сжали трость, но Рита не стала его слушать.
Она круто развернулась, взметнув полы собольей шубы, и стремительно села обратно в свои сани. Дверца захлопнулась, и кони по первому крику кучера рванули с места, унося её прочь от заиндевевшего причала Галерной гавани. Маргарита сидела в полумраке, тяжело дыша и глядя перед собой застывшим, невидящим взором. Сердце колотилось у самого горла, но слёз больше не было. На их месте осталась только холодная, непреклонная решимость уничтожить этот дворцовый капкан на своих собственных условиях.
Она снова ощутила себя преданной — так горько, как никогда прежде. Этот человек просто изволил поиграть с ней. На что она вообще рассчитывала, когда ехала сюда средь ночи? На любовь? На то, что в этом жестоком веке этот придворный лис вдруг проявит человечность?
Глупость. Для него её гордость, её отчаянное сопротивление и жаркие поцелуи были лишь азартной забавой в дворцовых кулуарах, а расплачиваться за этот минутный каприз теперь должны её братья. Жизнь Сербана, будущее Антиоха — всё было брошено на весы.
Глава 36. Зимний кураж
Царицын луг встретил их слепящей белизной и звенящим, хрустальным морозом. К полудню февральское солнце наконец пробило серую питерскую хмарь, заставив сугробы вспыхнуть миллионами искр. Пронзительный невский ветер, так мучивший Риту у залива, на удивление стих. Воздух сделался неподвижным, чистым и сладким, пахнущим близкой весной, дымом из дворцовых труб и сочной хвойной свежестью от разлапистых елей, росших у самого края поля.
Маргарита сидела в резных деревянных санях, в тяжёлой собольей шубе и до самых подмышек укутанная в плотный шерстяной ковёр. Физическая боль уступила место другой — внутри по-прежнему горели обида и глухая тоска разбитого сердца. Осознание того, что прибалтийский граф просто поигрался с ней, изволив утолить своё тщеславие поцелуями с ней, леденящим комком сидело в груди. Вся её гордость бунтовала против этого позора, но стоило коням сорваться с места, как утренняя хмарь начала стремительно выветриваться из головы.
Сани, обитые изнутри вишнёвым бархатом, шли по насту невероятно легко и плавно. Сам тринадцатилетний Мишель Голицын, набычившись и натянув до самых ушей соболью шапку, с самым важным и гордым видом восседал на облучке. Он лихо орудовал вожжами, прикрикивая на четвёрку породистых вороных коней, чьи попоны были расшиты серебром. Снежная пыль веером летела из-под копыт, обжигая лицо мелким, колючим холодом, принося удивительную, хмельную лёгкость.