Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле (СИ). Страница 85

— Красиво баешь, девка, — ядовито огрызнулся Маншиков. — Только это твой личный интерес, потому и интриги плетёшь.

— Светлейший, какой резон мне увиваться за фаворитом императрицы? — Рита незаметно вдохнула глубже, успокаивая нервозность. — Это игра Остермана и Лёвенвольде. Они специально решили компрометировать меня, чтобы руками государыни расправиться с целым родом. А всё из-за того, что мы служим престолу.

— Ты думаешь вертеть мной?! — диктатор с силой ударил кулаком по столу, так, что посыпались перья на пол, а голландские листы веером разлетелись

— Остерман и Лёвенвольде планомерно расчищают место вокруг цесаревича Петра Алексеевича для своих людей, — стараясь не выказать страха, твёрдо сказала Рита, хотя сомневалась в своей жёсткости, так как колени уже давно мандражировали от охватившего ужаса, да только у неё не было выбора — она должна была вытащить из западни братьев любой ценой. — Сербан держит Долгоруковых в узде и не даёт им портить мальчика. Антиох учит Петра версальскому слогу, манерам и правильной речи, выстраивая нужный уклад. Если моих братьев уберут, немцы окончательно запрут цесаревича в своей канцелярии. И в тот самый день, когда государыня закроет глаза, вы, Александр Данилович, останетесь один на один с Сенатом, без своего главного наследника и без поддержки в гвардии. Вас просто сомнут ваши немецкие соперники.

— Проклятые лисы... Немецкое отродье! — глухо зарычал Меншиков, подскочил и заметался, меряя кабинет размашистыми шагами. — Под верфи подбираются!

Но Светлейший князь так просто на уступки идти не собирался. Он круто развернулся к Рите, его глаза горели злым, опасным огнём. Временщик подошёл к ней вплотную, нависая всей своей массивной фигурой. Он смотрел в упор и улыбался так, будто скалил зубы. Рита едва сдержала неприязненную дрожь.

— Твой брат Сербан останется в Петербурге, Мария. Я лично аннулирую указ Военной коллегии, пускай в полку сидит под моим присмотром, — скрипнув жёлтыми зубами и прищурив глаза, вдруг сказал Меншиков. — И Антиоха твоего в Академии пока не тронут, пускай и дальше учит мальчишку речи. Немцам я эту кость не отдам.

Диктатор отошёл от Риты и, заложив руки за спину, встал у окна. Лицо его на удивление было очень довольным, будто ему не плохую новость принесли, а сластей на блюде. Он сыто усмехнулся и не глядя на неё продолжил:

— Но не думай, княжна, что ты меня перехитрила. Суды ваши в Сенате по поводу подмосковной вотчины никто закрывать не станет. Все недоимки до единой копейки с вашего рода взыщут, и земли вы потеряете, коли не докажете свою полезность делом. Изволь слушать меня внимательно, девка: если я прознаю, что ты мне сейчас солгала ради спасения своей семьи... я лично тебе голову укорочу. Ступай обратно. Сербан и Антиох дома останутся.

Маргарита плавно склонилась в глубоком реверансе. Она выходила из кабинета на негнущихся ногах, чувствуя, как внутри разливается горячая волна облегчения. Главная беда отступила, Сербан и Антиох были спасены от ссылки, но финансовая петля Сената на шее Кантемиров затянулась ещё крепче.

Едва деревянная подножка кареты скрипнула под её ногой, Рита буквально рухнула на кожаное сиденье. Силы, которые она так отчаянно собирала для разговора с Меншиковым, разом испарились. Её трясло мелкой, неуправляемой соматической дрожью — тело ходило ходуном, и она беспомощно раскачивалась из стороны в сторону, обхватив себя руками за плечи. Морозный воздух из приоткрытого окна обжигал лицо, но внутри всё по-прежнему горело от пережитого.

Вскоре дверца экипажа шумно распахнулась, и внутрь один за другим запрыгнули её безмолвные сопровождающие, караулившие у ворот дворца.

Свет редких уличных факелов выхватил мертвенную бледность её лица. Иван Долгоруков испуганно охнул и с размаху опустился прямо у её ног, на узкий коврик кареты, заглядывая ей в глаза с такой дикой, фанатичной тревогой, словно она была ранена. Антиох трепетно схватил её за холодную, дрожащую ладонь, заглядывая под пуховой платок:

— Мария... Ради Бога, отвечай! Жива? Что Данилыч?!

Рита обвела их застывшие, вытянувшиеся лица мутным взглядом. Грудь мучительно сдавило, но наперекор удушливому спазму одышки из её губ вдруг вырвался странный, сорванный звук. Она выдохнула:

— Вы остаётесь дома... — и внезапно, запрокинув голову, истерично рассмеялась на весь полумрак экипажа.

Этот смех, граничащий с безумием и глухим женским плачем, заставил мальчишек испуганно переглянуться. Рита смеялась, утирая набежавшие злые слёзы, чувствуя, как с плеч свалился огромный камень кавказских пуль и позорного изгнания. Ссылка отменялась.

— Что ты сделала, Мария? — хмуро и зло оборвал её Сербан.

Брат сидел напротив, насупившись и скрестив руки на груди. В его глазах плескалась суровая, мужская гордость, уязвлённая тем, что сестре пришлось в одиночку вымаливать его жизнь у диктатора. На его лице не осталось и следа от привычного ехидства.

— Отвечай прямо, — процедил Сербан, подаваясь вперёд. — Какую цену ты заплатила этому ироду?

Рита резко оборвала свой истеричный смех, утирая щёку ладонью в перчатке.

— Я выставила Лёвенвольде виноватым, Сербан. Я скормила Данилычу отличную, жирную кость. Сказала, что указы царицы — это вовсе не бабья ревность, а тонкий немецкий заговор Остермана и камергера, которые пытаются руками государыни расчистить место вокруг Петра для своих ставленников. Меншиков так взбесился, что чуть дубовый стол напополам не согнул. Он панически боится немцев.

Она перевела дыхание, ловя преданный, заискивающий взор Ивана у своих ног.

— Меншиков лично заблокирует указ Военной коллегии. Ты остаёшься в полку, под его присмотром, а Антиоха не тронут в Академии. Немцам он эту победу не отдаст.

— Господи... — Антиох с глубоким, судорожным облегчением уткнулся лбом в её плечо, его пальцы наконец разжались. — Спасены...

— Не радуйся раньше времени, малый, — Сербан хмуро зыркнул в окно, на мелькающие питерские сугробы, но Рита заметила, как расслабились его широкие плечи под кафтаном. Брат повернулся к ней, и в его взгляде мелькнула глухая, неохотная благодарность. — Данилыч — волк матёрый. Он за просто так подарков не делает. Каковы его условия?

— Суды в Сенате по поводу нашей подмосковной вотчины остаются в силе, — твёрдо произнесла Рита, возвращая себе хладнокровие. — Недоимки с нашего рода взыщут до единой копейки, земли мы пока теряем.

— И всё? — с прищуром зыркнул на неё Сербан. — Слишком легко отделались. Договаривай давай.

— Меншиков пригрозил мне самой страшной расправой, если наш салон хоть в чём-то пойдёт против его воли. Но это всё пустяки, господа. Главное — вы оба живы, свободны и остаётесь в Петербурге, а с долгами и судами мы как-нибудь разберёмся позже.

Антиох как-то болезненно глянул на Сербана, — тот хмуро смотрел на сестру, приподняв одну бровь.

Карета катилась в темноте, увозя их прочь от Меншиковского дворца. Иван Долгоруков молча сидел рядом, ловя каждое её слово, а внутри Маргариты упрямо крепла злая решимость: этот раунд они выиграли, и теперь камергеру Лёвенвольде придётся ответить за свой субботний капкан.

Карета наконец затормозила у крыльца особняка на Миллионной. Братья первыми вышли наружу, давая Рите возможность спокойно покинуть экипаж. Иван Долгоруков помог ей спуститься на заснеженный тротуар, бережно придерживая за локоть, чтобы она не оступилась.

Они остановились у самых дверей прихожей. Иван долго молчал, комкая в пальцах треуголку, а его лицо, подсвеченное тусклым уличным фонарем, казалось каменным. Услышанное в карете про подвалы Меншикова и про интриги Лёвенвольде зажгло в гвардейце глухую, тяжёлую ярость. Настал момент прощания, и парень, низко поклонившись, глухо произнёс:

— Доброй ночи, Мария Дмитриевна. Извольте ложиться и ни о чём более не печься. Своё слово я держу.

Рита кивнула, кутаясь в соболью шубу, и вошла в дом. Иван же, едва за ней закрылась дубовая дверь, круто развернулся. На его губах застыла злая, упрямая усмешка, а пальцы крепко сжали эфес шпаги. Гвардеец принял своё собственное, скрытое решение на эту ночь. Оставлять прибалтийскому лису Лёвенвольде право безнаказанно ломать жизнь Марии он не собирался, и его ботфорты быстро зашагали прочь по тёмной заснеженной улице.