Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле (СИ). Страница 82

— Прекрасная мысль, государь, — кивнула Рита, возвращаясь к разговору. — Но боюсь, Наталье Алексеевне будет изрядно неуютно с таким количеством господ. Да и неприлично это — везти великую княжну на Царицын луг в чисто мужском обществе. Ей необходима благородная дамская компания. К сожалению, её маленькую любимицу Марфу Долгоруковы нынче под замок посадили, грамоте учиться заставили.

Иван Долгоруков при этих словах искренне удивился, вскинув брови. Он явно не знал, что его собственные домашние так жёстко ограничили свободу младшей сестры, перекрывая ей выезды во дворец.

— Раз Марфы нет, давайте позовём мою сестру, Натали! — тут же отозвался Пётр Шереметев. — Мой государь наверняка знает, что она уже посещает чаепития великой княжны, пускай и в сани с нами садится. Она девица умная, Наталье Алексеевне с ней скучно не будет.

Иван Долгоруков при звуке этого имени заметно изменился в лице. Желваки яростно заходили под кожей, а взгляд потемнел от скрываемой злости. Видимо мысль о том, что его официальная невеста окажется в одном кругу с черноволосой ведьмой, приводила парня в бешенство.

Прозоровский, не заметив его бури, живо обернулся к Саше Меншикову:

— Меншиков, а ты чего молчишь? У тебя ведь тоже сестры есть, Машка да Сашка. Государю наверняка известно, что старшая из них, Мария, уже посещает чаепития великой княжны, пускай и в сани с нами садится!

При упоминании своих сестёр Саша Меншиков побледнел ещё сильнее. Он кинул на Риту быстрый, полный скрытого отчаяния и напряжения взгляд, словно умолял её вмешаться.

— Полно вам, господа, — спокойным голосом пресекла она спор. — У князя Александра наверняка свои дворцовые выезды запланированы, батюшка их в понедельник вряд ли отпустит. Избавьте. Остановимся на графине Шереметевой. Антиох, изволь подготовить пригласительные билеты. А теперь, государь, вернёмся к латыни!

Мальчишки кинулись разбирать карты, а Рита отступила к окну, чувствуя, как её новый женский контур вокруг Натальи начинает выстраиваться сам собой, прямо в этой шумной субботней зале.

***

Воскресный приём в малых покоях государыни начинался на редкость чинно. Екатерина Алексеевна восседала в глубоких подушках бархатного кресла, благосклонно принимая из рук Натальи Алексеевны чашку горячего чая. Царица казалась измождённой, её восковое лицо под толстым слоем белил выглядело болезненным, но говорила она мягко. Она подробно расспрашивала Риту о латинских занятиях великого князя, кивала на рассказы о шведских указах и, казалось, была вполне довольна тем, как молдавская княжна обустраивает учебное время мальчика.

Но стоило Наталье Алексеевне ненадолго отлучиться в гардеробную, как воздух в комнате мгновенно застыл.

Екатерина Алексеевна небрежно звякнула ложечкой о край фарфора, опустила чашку на серебряный поднос и в упор посмотрела на Риту. В её мутных глазах вдруг вспыхнул такой хищный огонь, что у Риты перехватило дыхание.

— Довольно зубы мне заговаривать своим версальским лепетом, Мария, — тихо, но с леденящей угрозой произнесла императрица, и её губы брезгливо сузились. — Ты изволишь слишком высоко нести свою молдавскую голову. Думаешь, я не вижу, как ты лезешь не в своё дело? Устраиваешь тут тайные порядки для Петра и Натальи? Ты кто такая, чтобы править жизнь внуков моего покойного супруга?

Рита замерла, сердце сделало панический кувырок. Но самый главный, сокрушительный удар был ещё впереди. Екатерина Алексеевна подалась вперёд, и её пальцы в перстнях крепко сжали подлокотник.

— Но более всего меня гневит то, что ты, наглая девка, изволишь вертеться хвостом перед графом Рейнгольдом! Думаешь, я слепая? Не знаю, как ты за моим камергером по заброшенным галереям бегаешь, как глазами его жрёшь на куртагах и в спальню к нему пролезть мечтаешь? Мой Рейнгольд — не твоя игрушка! Я ведь помню, Мария, как твой отец, покойный Дмитришка, тебя перед государем Петром Первым выставлял. Помню, как ты у его ног вилась, как танцевала перед ним, соблазнить пыталась и чуть брак мой с государем не расстроила! Весь ваш молдавский род на одну колодку сделан — только и умеете, что перед чужими мужчинами хвосты распускать!

Царица резко, властно хлопнула в ладоши.

Из-за тяжёлых бархатных портьер мгновенно выросли две рослые фигуры. Прежде чем Маргарита успела хотя бы вскрикнуть, её жёстко перехватили за предплечья железные гвардейские пальцы.

«Что, опять?! Да вы издеваетесь надо мной в этом веке?!» — в ошеломлённом ужасе подумала Рита. Всё её существо задрожало от повторения недавнего кошмара. Перед глазами на секунду вспыхнул мрачный меншиковский подвал, а изрезанная спина под тканью платья отозвалась горячей волной.

— Я могу раздавить тебя как муху, Кантемир, — леденящим шёпотом процедила Екатерина Алексеевна, нависая над ней с высоты своего величия. — И никакой Остерман твоего писка не услышит. Но убивать тебя — слишком много чести. Посему, дабы ты более не делала глупостей и держала себя в узде, я укрощу твой пыл иначе. Нынче же вечером твой наглый братец Сергей получит указ и отправится служить на Кавказ, в самые дикие гарнизоны, под пули. Антиоха твоего я велю с позором выкинуть из Академии наук. А старшие твои братья, Матвей с Костей, окончательно проиграют суд в Сенате — Меншиков заберёт подмосковную вотчину за недоимки, а вас пустит по миру с сумой.

Императрица брезгливо откинулась на подушки, махнув гвардейцам рукой, чтобы те разжали пальцы. Рита едва удержалась на ногах, её всю мелко трясло от дикой злости и бессилия перед этой бабьей, ревнивой жестокостью царицы. Она стояла посреди покоев, а руки в складках юбок судорожно сжимались в кулаки.

— Начни себя вести тихо смирно, так, как тебе велено, — подвела черту Екатерина Алексеевна, заново беря в руки чашку. — Изволь учить мальчика латыни, не смей совать нос в дела Натальи и забудь дорогу к камергеру Лёвенвольде. Будешь послушной — и братья твои вернутся, и земли удержите. А теперь ступай с глаз моих долой. Великую княжну я сама встречу.

Рита плавно, превозмогая рвущую боль в груди, склонилась в глубоком, механическом реверансе и на негнущихся ногах покинула царские покои. Ловушка, которую она так долго пыталась обойти, захлопнулась с совершенно неожиданной стороны, ударив по самому дорогому — по её братьям.

Тяжёлая дубовая дверь фрейлинских покоев захлопнулась, отрезав Риту от коридоров царского крыла, и в ту же секунду из её груди вырвался судорожный, всхлипывающий вздох. Влажный туман мгновенно заволок глаза. Рита бросилась к лакированному бюро, её пальцы дико дрожали, а сердце колотилось в ушах частыми, оглушительными ударами.

Кавказ. Дикие гарнизоны. Пули. Она должна была немедленно, сей же час написать Сербану, предупредить его, приказать бежать, спрятаться, сделать хоть что-нибудь, пока указ государыни не доставили в казармы полка.

Она схватила гусиное перо, но оно с сухим треском сломалось под её нажимом, брызнув чёрными кляксами на голландский лист. Второе перо выскочило из пальцев и укатилось под стол. Чёрная чернильница с глухим стуком перевернулась, заливая тёмное дерево густой, липкой жижей.

— Чёрт! Чёрт, да что же это такое?! — в исступлении закричала Рита, и её сорванный голос со свистом разорвал душную тишину комнат.

Писать было бесполезно — мысли путались, превращаясь в раскалённый, безумный узел, а руки ходили ходуном от наползающего, первобытного страха. Но страшнее всего было другое: она ведь сама, своими руками, принесла эту беду в дом. Она стала худшим, самым гибельным исходом для собственных братьев. Из-за её шагов, из-за её неосторожности всё катилось в бездну.

Антиох, её тихий, умный Антиох, который так горел науками, должен был спокойно окончить Академию, а теперь его с позором вышвырнут на улицу.

Сербан, наглый, ехидный, но такой родной Сербан, не должен был подвергаться этой смертельной опасности. Кавказ — это настоящая, дикая бойня, где его могут ранить, покалечить или... убить в первом же бою.