Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле (СИ). Страница 81

Лёвенвольде долго пристально смотрел на её бледный, застывший профиль. Затем он медленно наклонил голову, подбирая с пола трость, и бесшумно скрылся за тяжёлой портьёрой, оставив Риту одну в пустой прихожей. Маргарита бессильно опустилась на банкетку, пряча лицо в ладонях и чувствуя, как по щекам наконец текут горячие, злые слёзы — этот раунд остался за ней, но победа имела слишком горький привкус.

Пытаясь убежать от тяжёлых мыслей и спёртого воздуха собственных комнат, Рита решила выйти наружу. Ей жизненно необходим был отрезвляющий невский холод, чтобы выжечь из памяти лавандовый аромат Лёвенвольде и успокоить дрожь в пальцах. Плотно запахнув тёплую соболью шубу и набросив на голову пуховой платок, она спустилась к парадному выходу в сопровождении семенящей следом Акулины. Девка лишь обеспокоенно крестилась на ходу, но перечить не смела.

Едва они переступили порог фрейлинского корпуса и вышли на заснеженную аллею, к ним из морозных февральских сумерек бесшумно привязалась высокая тень.

Это был Иван Долгоруков. Восемнадцатилетний гвардеец не стал ломать комедию, не пытался преградить дорогу или нахраписто перехватить её руку, как делал обычно. Он просто пристроился по правую руку от неё, подстроившись под её медленный, осторожный шаг. На нём был тяжёлый суконный подбитый мехом кафтан, воротник поднят до самых ушей, а шпага на портупее лишь глухо и тихо звякала в такт шагам.

Они прошли добрую сотню саженей в абсолютной, звенящей тишине. Слышно было только, как под тёплыми зимними ботильонами Риты и тяжёлыми ботфортами гвардейца сухо хрустит промёрзший февральский снег. Акулина деликатно отстала на несколько шагов, испуганно шмыгая носом в кулак. Холодный питерский ветер дул прямо в лицо, остужая горящие щёки Риты.

Наконец, у заснеженной балюстрады с видом на скованную льдом реку, Рита остановилась. Она плавно развернулась и обернулась к нему внимательно заглядывая под козырёк его треуголки.

Скрывать что-либо этот парень не умел совершенно. На его раскрасневшемся от лютого мороза лице сейчас было убористо написано абсолютно всё — каждая его мальчишеская, фанатичная мысль, ворох невысказанных слов, жгучее чувство вины за подвал Меншикова и слепая, отчаянная преданность. Он смотрел на неё сверху вниз, робко и преданно, как умеют смотреть только мужчины, готовые по первому зову прыгнуть в костёр.

— Вы так и будете молчать, князь Иван? — негромко с усталой улыбкой нарушила тишину Рита. Её вспыльчивый гнев на этот век немного поутих, уступая место трезвому, вдумчивому наблюдению за этим влюблённым мажором. — Изволите служить бессловесным караулом при хромой фрейлине?

Иван судорожно сглотнул, сорвав с руки гвардейскую перчатку и сминая её в кулаке. Его глаза, обычно пустые и надменные на царских куртагах, сейчас блеснули подлинным, раскалённым огнём.

— Ежели велите — и караулом стану, Мария Дмитриевна, — сорванным, глухим от волнения шёпотом выдохнул он, делая робкие полшага вперёд, но строго удерживая бальную дистанцию, которой она его учила. — Клянусь Богом, я три ночи не спал. Всё думал, как Данилыч... как эти псы гвардейские посмели вас в подвал уволочь. Я отца своего, старого князя, едва за воротник не схватил, требовал, чтобы он полки поднял и вызволил вас! Да только они все трусят перед Меншиковым...

Парень резко шагнул ближе, его дыхание поднималось густым белым паром в морозном воздухе. В его голосе звенела такая отчаянная, звенящая искренность, что Рита невольно замерла, прислушиваясь к его словам.

— Я защищу вас, Мария Дмитриевна. От кого угодно защищу — от Меншикова, от соглядатаев его, от судей Сената! Только позвольте мне быть подле вас. Не гоните. Дайте мне хотя бы один ничтожный шанс на ухаживания, по вашим правилам, по-французски, как велите! Я же вижу, что вы бледны как смерть после этой хворобы. Позвольте мне оберегать ваш покой. Я ради вашего одного доброго взгляда всю Немецкую слободу сожгу и Остермана из Совета выкину!

Рита откинулась спиной на обледенелый каменный парапет, кутаясь в соболий мех, и внимательно посмотрела на него. Она лихорадочно перебирала этот новый сюжетный расклад. Иван Долгоруков, любимец и фаворит цесаревича, сейчас добровольно складывал к её ногам всё своё сословное тщеславие. Да, он был младше неё, он по-прежнему оставался опасным мажором из криминальной хроники Галантного века, но его слепая, горячая любовь была той самой сокрушительной силой, которую можно и нужно было использовать как таран против Меншикова. Ей нельзя было давать ему романтических надежд, но использовать его как щит для своего субботнего салона — это был безупречный тактический ход.

— Защитить меня — это тяжёлая ноша, князь Иван, — тихо произнесла Рита, заставляя парня затаить дыхание. На её губах расцвела строгая, интригующая ухмылка. — Одного гвардейского задора тут мало. Если вы действительно хотите доказать мне свою зрелость... извольте завтра явиться на Миллионную в полном здравии и без единой капли сивушного перегара. Нам предстоит большой разговор с мальчишками. Докажите делом, что вы способны держать слово кавалера, а не только грозиться сжечь слободу. Посмотрим на ваши успехи, Иван. А теперь — проводите меня до дверей, мне пора пить отвар.

Долгоруков судорожно сглотнул, его лицо мгновенно озарилось такой сумасшедшей детской радостью, словно ему только что пожаловали шведский трон. Он преданно наклонил голову, готовый ловить каждое её слово, и бережно, едва касаясь кончиков её пальцев, помог ей развернуться в сторону фрейлинского корпуса.

Глава 34. Царский удар

Субботний вечер в усадьбе Кантемиров на Миллионной начался шумно. В зальной комнате собрался весь молодой круг, к которому сегодня присоединился новичок — десятилетний Ваня Горчаков. Мальчик, чей отец, Роман Фёдорович, ведал сыскными делами и слыл человеком при дворе грозным, несмотря на малые лета, страстно увлёкся латинскими картами. Он с благоговением уставился на разложенное перед Антиохом сукно. Иван Долгоруков сдержал своё слово: явился абсолютно трезвым, подтянутым и не отходил от Риты ни на шаг, преданно ловя её взгляды.

Наконец приехал и сам цесаревич Пётр Алексеевич. Едва он уселся во главе стола, как слово взял Мишель Голицын. На его лице играла нахальная ухмылка.

— Помните, Мария Дмитриевна, вы пару встреч назад изволили намекать на зимние катания? — Голицын хитро зыркнул на притихших мальчишек. — Так вот, я с батюшкой переговорил, он не против. Мы готовы всё устроить на Царицыном лугу. Голштинцы нынче в Европе строят резные сани, обитые бархатом, чтобы кони шли красивым шагом, без кабацкого гвалта. Сие так благородно звучит! Давайте завтра и соберёмся, я сам за кучера сяду.

Зала мгновенно загорелась. Мальчишки зашумели, Пётр Алексеевич увлечённо подался вперёд, но Рита покачала головой.

— Завтра не получится, Михаил. В воскресенье я приглашена к государыне Екатерине Алексеевне, пропустить сей визит никак невозможно. Давайте перенесём наши катания на понедельник.

Она ласково посмотрела на цесаревича и с лёгким вздохом добавила:

— И всё бы хорошо, да только Пётр Алексеевич изволят по понедельникам к сестре в гости ходить. Наталья Алексеевна непременно расстроится, коли брат променяет её на весёлую прогулку.

Цесаревич мгновенно поймал её слова, его глаза вспыхнули живым блеском. Он азартно стукнул ладонью по столу.

— А мы её с собой возьмём! Ей во дворце тоскливо, Меншиковы её совсем одолели, а мы тут кататься станем? Давайте позовём её с нами в понедельник!

При этих внезапных словах государя о том, что «Меншиковы одолели», сидевший чуть поодаль Саша мгновенно побледнел. Тринадцатилетний наследник Светлейшего князя, помня суровый отцовский зарок и недавний страшный подвал, зябко передёрнул плечами. Он кинул в сторону Риты быстрый, полный скрытого напряжения взгляд, словно умолял её поскорее замять опасную тему. Иван Долгоруков у окна тут же перехватил этот безмолвный посыл и весь подобрался, подозрительно прищурившись на сына диктатора. Маргарита сделала плавное движение ладонью, посылаю обоим парням безмолвный знак успокоиться.