Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле (СИ). Страница 52

Находясь в приподнятом настроении, Рита знакомила мальчиков друг с другом, следя за соблюдением этикета, после чего провожала их в парадную залу.

Там, в глубоком бархатном кресле у натопленного камина, их уже поджидал великий князь. Пётр Алексеевич, завидев вошедших сверстников, мгновенно натянул на лицо маску вызывающего высокомерия. Он сидел, вскинув подбородок и скрестив руки на груди, всем своим видом демонстрируя чистокровную царскую спесь. Стоило Рите представить ему молодое дворянство, как в зале повисла натянутая, неприязненная тишина. Мальчики были явно недовольны таким приёмом. Рита видела, что цесаревич приехал на Миллионную вовсе не хроники Вобана изучать, а нагло спорить и доказывать своё превосходство каждому из присутствующих недорослей.

Разговоры за длинным ореховым столом поначалу пошли туго, то и дело соскальзывая в колючие дебаты.

— Нам ведомо, ваше высочество, что вы изволите манёвры гвардейских полков лишь из окон дворца наблюдать, — с наглым прищуром прощупал почву Одоевский, лениво листая привезённую книгу. — А ведь истинному правителю надобно самому строй держать, а не только досугами услаждаться.

Пётр от такой дерзости бешено сверкнул глазами, его нижняя губа упрямо дёрнулась.

— Да я в седле держусь прямее любого вашего кавалера, князь Иван Алексеевич! И чертежи крепостей Вобана покруче Остермановских канцелярий разобрать могу! Скажите лучше, князь Иван Андреевич, раз вы в немецкой геометрии сильны, каков предел уклона у крепостного равелина, ежели его ядрами бомбардируют? А? Не знаете? То-то же!

Прозоровский от такого лобового наезда опешил, спешно потягиваясь к чернильнице.

— Отчего же не знаю, ваше высочество? Канонический расчёт требует тридцати градусов, дабы рикошет шёл. Только в ваших лесных угодьях геометрия не в чести, там борзые бегают без всякого уклона.

Рита с каким-то умилением наблюдала за этим столкновением характеров. Она обдумывала, стоит ли ей вмешаться, но не успела и рта раскрыть, как в разговор мягко вклинился Антиох. Брат начал своё выступление робко, куце, едва ли не заикаясь от страха перед спесивыми молодыми лордами империи и капризным будущим царём. Его бледные пальцы судорожно перебирали листы, а голос поначалу звучал сдавленным шёпотом. Но стоило ему коснуться европейской истории, как книжный мальчик буквально преобразился. Его тёмные глаза зажглись ярким огнём, и он принялся вдохновенно расписывать блага версальской культуры.

— Поймите, господа, — жестикулируя тонкой ладонью, проговаривал Антиох, заставляя даже великого князя приоткрыть рот от удивления. — Истинное величие государства строится не на крепостных засовах и не на дворовом мордобое челяди. Франция Людовика велика тем, что ввела в закон изящные искусства, театры и академии наук. Нам жизненно необходим этот блеск парижских салонов, утончённость манер и европейское право, дабы заменить ими приказную сушь. Сие есть верный путь к подлинному просвещению.

Рита, сидевшая во главе стола прервала его хвалебную тираду спокойным тоном.

— Твоё стремление к изящным искусствам и утончённости манер, братец, весьма похвально, и театры с академиями наук империи действительно необходимы. Но ты излишне романтизируешь Версаль. Французская мягкость нравов, о которой ты так сладостно поёшь, держится на пустой казне и чудовищных долгах купечеству. Без мощной промышленности, металлургии и навигации, коей нас учил покойный государь Пётр Алексеевич, все ваши парижские салоны превратятся в позорный балаган на заснеженном болоте. Просвещение обязано развиваться рука об руку с корабельными верфями и строгим бюджетом, а не только с шёлковыми чулками и стишками.

Мальчики за столом замерли, поражённые её необычной логикой. Великий князь и вовсе заворожённо захлопал глазами, его подростковая ревность мгновенно уступила место искреннему интересу.

Дверь в залу негромко отворилась, и на пороге показался припозднившийся Мишель Голицын. Великий князь при его появлении мгновенно замер и бросил на Риту злой, испепеляющий взгляд. Мальчишка явно разозлился, решив, что наставница всё равно позвала этого выскочку на Миллионную, невзирая на его собственное присутствие.

Сам Голицын держался с потрясающей армейской выправкой своего отца-фельдмаршала. Он прошёл к столу твёрдой походкой, с безупречной галантностью поклонился сперва великому князю, а затем Рите, и произнёс ровным голосом:

— Простите за опоздание, ваше высочество, княжна Мария Дмитриевна. Матушка и батюшка с превеликим удовольствием внемлили приглашению государыни и велели мне немедля явиться на Миллионную ради книжных чтений.

При упоминании императрицы в комнате пронёсся едва заметный вздох удивления. Сидевшие за столом молодые дворяне переглянулись с явным почтением — шутка ли, сама государыня ведает этим салоном. Пётр Алексеевич, услышав, что Голицын пришёл по прямому приказу царицы, заметно притих, поджав губы.

Стоило Голицыну занять свободное кресло, как тихий Миша Волконский, окончательно осмелев, робко принялся обсуждать с Антиохом историю Франции. Мальчик выдавал барочные приказные термины и даты из хроник наизусть, заставляя Антиоха восторженно кивать.

Великий князь, раззадоренный присутствием благородных сверстников, тоже поспешил включиться в общую беседу. Он увлечённо ввязался в спор с Иваном Прозоровским и Петром Чернышёвым, яростно доказывая им как именно надлежит расставлять кавалерийские полки при обороне верфей. Мальчик горячился, размахивал руками, пытаясь на пальцах объяснить свою мысль, пока Рита мягко не пододвинула к нему чистый лист плотной бумаги, перо и чернильницу. Пётр благодарно мазнул по ней взглядом и принялся размашисто чертить линии атаки прямо на бумаге, требуя от Чернышёва артиллерийских выкладок. Рослый Чернышёв с готовностью отбивал эти подачи петровской цифирью.

Мишель Голицын пока в дебаты не лез. Он лишь пристально с ясным взглядом присматривался к спорящему великому князю и остальным сверстникам, оценивая обстановку. Иван Одоевский, откинувшись на бархатную спинку, с ленивой надменной усмешкой слушал этих яростных спорщиков, явно упиваясь собственным старшинством.

Рита сидела во главе стола, наблюдая за этим шумным, наэлектризованным муравейником с глубоким довольством и даже с каким-то мягким умилением. Её внезапная идея обличилась в тактический расчёт, оправдываясь полностью. Мальчишки спорили, учились анализу, ревновали и тянулись к знаниям, увлёкшись живой игрой. Глядя на эти растрепавшиеся локоны, горящие подростковые глаза и размахивающие руками фигуры, Рита вдруг тепло усмехнулась про себя.

В эту минуту она чувствовала себя самой обычной, воспитательницей в детском саду, которая наконец-то смогла утихомирить буйную группу и усадить всех за полезное занятие.

Обсуждения за длинным ореховым столом плавно сменились сытным домашним ужином, за которым голодные мальчишки окончательно растеряли остатки напускной надменности и спеси. Разговоры стали проще, звонче, и к концу вечера в зале уже вовсю звенел искренний подростковый хохот.

Но время неумолимо шло к ночи, и вскоре гостям пришлось распрощаться. Провожая дворянских недорослей в прихожей, Рита тепло поблагодарила каждого и пообещала сообщить о новой дате чтений в самое ближайшее время. Было очевидно, что салон на Миллионной улице стал для них общим, притягательным центром.

Когда кареты Одоевских и Голицыных уехали, Пётр Алексеевич, застёгивая пуговицы своего тёплого кафтана, вдруг обернулся к Рите и произнёс непреклонным, подчёркнуто взрослым тоном:

— Извольте ехать со мной во дворец в одной карете, Мария Дмитриевна. Вдвоём в дороге веселее будет.

Рита присела перед ним в чинном, глубоком реверансе.

— Я не смею, ваше высочество. Мне не положено по этикету делить экипаж с великим князем.

— Полно вам скромничать, Мария Дмитриевна, — капризно повел плечом мальчик, упрямо вскинув подбородок. — Я сам так приказываю. Едем.

Спорить с его маленьким монаршим упрямством на морозном крыльце было глупо. Рита послушно последовала за ним, и вскоре тяжёлая карета, мерно покачиваясь на заснеженных колдобинах, покатила в сторону Зимнего дворца. Внутри экипажа, освещённом лишь неярким светом уличных фонарей, долгое время стояла тишина, нарушаемая лишь свистом декабрьской вьюги за окнами.