Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле (СИ). Страница 49

— А я должен, Мария Дмитриевна? — ехидно отозвался Рейнгольд.

— Вы мне должны, граф Рейнгольд! — упрямо выдохнула она, подаваясь вперёд.

— Уже расплатился. С баней для Ивана.

— Нет!

— Да.

Всё это происходило в каких-то ничтожных миллиметрах от губ друг друга. Рита чувствовала, как её сердцебиение превращается в бешеный, оглушительный гул. К щекам подступил обжигающий, непреодолимый жар.

«Господи, как я хочу его поцеловать... Как же неистово, до темноты в глазах, я хочу его прямо сейчас».

Она едва сдерживалась, чтобы самой не прижаться к его холёным губам.

Лёвенвольде тяжело, прерывисто дышал, его взгляд скользнул по распахнутой епанче, по её шёлковому шлафроку и опустился ниже. Камергер сделал над собой усилие и глухо спросил:

— Зачем вы сейчас были у покоев цесаревича в таком виде?

— Я волнуюсь за Петра Алексеевича, — превозмогая дрожь, выдохнула она.

— Он не ваш сын, Мария, — напомнил Рейнгольд.

— И что?! — Рита упрямо вскинула подбородок, скорее в защитном жесте, нежели реально проявляя высокомерие.

Лёвенвольде сглотнул, и на его губах снова проступила та самая глубокая, дикая нота нескрываемого восхищения.

— Вы страшная и очень странная женщина, — с хрипотцой выдохнул он ей прямо в лицо, а его хватка на её плечах стала почти судорожной, будто он сам балансировал на самом краю бездны.

Его поцелуй был требовательным и лихорадочным, словно Лёвенвольде слишком долго выстраивал плотины против этого наваждения, и теперь они рухнули с оглушительным треском. Рита уцепилась пальцами за обшлага его кафтана, чувствуя, как под тонким шёлком шлафрока её кожа горит от прикосновений его больших, жёстких ладоней. Камергер прижал её к ледяному камню стены так плотно, что между ними не осталось воздуха, углубляя поцелуй. Все законы империи и Тайная канцелярия перестали существовать — остался лишь этот греховный туман в заброшенном углу дворца.

Губы Риты горели от такой горячей схватки, внутри всё дрожало от возбуждения. Рейнгольд скользнул языком по нижней губе и переплёлся с её. Рита задрожала.

Внезапно с улицы, сквозь морозные стёкла галереи, донёсся отдалённый, но отчётливый грохот каретных колёс и пьяный, зычный ор гвардейцев. Кавалькада великого князя возвращалась из Немецкой слободы.

Рейнгольд мгновенно отпрянул. Его дыхание было сорванным, а серо-голубые глаза в полумраке казались абсолютно чёрными от возбуждения. Он замер на секунду, глядя на её искусанные, припухшие губы, а затем медленно, с трудом возвращая на лицо маску холодного спокойствия, отступил на шаг.

— Извольте идти к себе, Мария Дмитриевна, — глухо произнёс он, поправляя сбившиеся кружева своего жабо. — Живо. Пока лакеи Ивана не застали вас в таком... неподобающем виде.

Рита сделала глубокий вдох. Сердце всё ещё бешено колотилось неровной чечёткой.

— Доброй ночи, граф Лёвенвольде, — твёрдо ответила она, пусть и не было в ней этой твёрдости на самом деле.

Круто развернувшись, Рита стремительным шагом поспешила во фрейлинское крыло.

Захлопнув дубовую дверь своих покоев, она прижалась к ней спиной. Пальцы предательски дрожали, когда она осторожно коснулась собственных припухших губ. Она мысленно застонала от этого безумного, неуправляемого возбуждения, охватившего всё её существо.

«Ну что это вообще такое? Какое-то наваждение? Я шпион или безвольная девчонка?»

Время шло на минуты. Рита лихорадочно скинула колючую епанчу и шёлковый шлафрок, натянула строгое серое суконное платье, наскоро спрятала чёрные волосы под плотный полотняный чепец.

Она успела как раз вовремя. В тёмном переходе у парадных дверей покачиваясь, пьяные Иван Долгоруков и Сербан вносили под руки спящего, совершенно бесчувственного великого князя. Караульные стражники от такой внезапной ночной суматохи просто опешили и физически не успели остановить Риту.

Иван, несмотря на глубокий пьяный угар, сразу попытался ходить перед ней павлином, выпячивая грудь и нагло ухмыляясь. Он хотел показать свою незыблемую власть над мальчиком. Рита его демонстративно проигнорировала. Повернувшись к испуганным слугам Петра Алексеевича, она принялась раздавать чёткие указания.

— Немедля обмыть цесаревича, переодеть в чистое бельё и приготовить свежую колодезную воду. На поварню отправить человека, пусть немедленно томят солевой бульон, цедят брусничный морс и заваривают толокнянку с чистотелом. Живо!

Челядь бросилась исполнять. Иван Долгоруков, уязвлённый её ледяным равнодушием, попытался пьяно бахвалиться, шумно размахивая руками.

— Что ты тут командуешь, молдаванка? Мы славно гуляли у барона фон Рёна! Чарки до дна... Петруша со мной, а ты... ты никто здесь!

Рита даже бровью не повела, продолжая расстёгивать кафтан на спящем мальчике. Тогда взбешённый фаворит окончательно потерял берега и попытался грубо схватить её за руку.

— Посмотри на меня, ведьма!..

Договорить он не успел. Из тени внезапно вырос Сербан. Хоть брат и сам был пьянющий в дымину, а кафтан его пах дешёвым трактирным табаком, рефлексы его сработали безупречно. Он жёстко перехватил руку Ивана в воздухе, до хруста сжав, и резко осадил гвардейца.

— Руки не распускай, Ванечка. Перед тобой — чистокровная княжна Кантемир. Не забывайся.

Долгоруков, лихорадочно пару раз моргнув, попытался было огрызнуться, но силы оставили его. Покачиваясь, фаворит завалился прямо на широкий бархатный кушет неподалёку и мгновенно захрапел, уткнувшись лицом в подушки.

Сербан устало выдохнул и хмуро посмотрел на неё мутными тёмными глазами.

— Всё исполнено, Мария... Но до утра я тебя больше видеть не хочу. Голова раскалывается.

Брат шутовски поклонился и, пошатываясь, выскользнул за портьеру. Рита осталась в опочивальне одна. Рита опустилась на приступку у постели Петра Алексеевича. Ласково с какой-то грустью она принялась лохматить его влажные от пота русые волосы, бережно обтирая бледное детское лицо принесённой слугами холодной колодезной водой.

Ближе к четырём часам утра затишье кончилось — измученный вином желудок Петра Алексеевича не выдержал, и мальчика бурно, тяжело вырвало. Рита мгновенно подставила медный таз, придерживая бледного мальчика за плечи, чтобы он не захлебнулся. Она бережно утирала его губы, силой поила горько-кислым морсом и снова обтирала его пылающий лоб холодной колодезной водой.

Вопреки увещеваниям разума, что она не должна этого делать, сердце буквально рвалось к этому несчастному, одинокому ребёнку, которого взрослые временщики империи использовали как безвольный пульт управления.

Только перед рассветом, когда дыхание Петра наконец выровнялось и он погрузился в глубокий сон, Рита тоже отключилась прямо у его постели, бессильно облокотившись головой на край тяжёлой пуховой перины.

Великий князь проснулся в девятом часу утра. Открыв затуманенные глаза, он первым же делом обнаружил спящую подле него наставницу со следами ночных забот. Мальчик мгновенно жутко смутился, его бледные щёки вспыхнули румянцем стыда, но его упрямая природа взыграла и выдала колкую защитную агрессию.

— Что вы тут делаете?! — сердито закричал Пётр, пиная ногами одеяло. — Кто вас звал в мои покои?! Иван! Ванечка, проснись! Вышвырни её вон!

От его крика на кушетке с мычанием заворочался и сел опухший, заспанный Долгоруков, растерянно протирая глаза. Рита резко выпав из сна, качнула головой и поднялась на ноги. Она сжала губы в тонкую линию, надевая отстранённую маску.

— Извольте немедленно покинуть государеву половину, князь Иван Алексеевич, — чётко приказала она фавориту, принимая на себя руководство окружением в спальне. — Ступайте на свои мызы и примите холодную ванну, от вас разит дешёвым трактиром на всю анфиладу. Живо.