Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле (СИ). Страница 21

Лёвенвольде первым нарушил тишину. Он лениво перехватил трость и, повернувшись к Остерману, бросил фразу, сочащуюся сарказмом.

— Вот, барон Андрей Иванович, извольте созерцать, — протянул он с тягучим петербургским прононсом, и в его светлых глазах мелькнула хищная искра. — Княжна Мария Дмитриевна пожаловала к нам со своего недавнего смертного одра. Меншиков твердит о её государственном уме, а мне всё другое мнится. Двор до сих пор помнит иной талант княжны Кантемир — её гибкость в восточных танцах на ассамблеях. Посмотрим, как этот ум уживётся со свитками латыни у нашего цесаревича.

Остерман сурово нахмурился, плотно сжав тонкие губы. Даже без слов было ясно, что ему противна эта пошлость. Пётр от неожиданности резко бросил оловянного всадника на стол. Мальчик вскинул на Риту недоверчивый взгляд, в котором читалась обида и раздражение.

— Зачем князь Меншиков опять приставил ко мне учительницу? — выпалил он, глядя не на Риту, а на Остермана, будто ища у него защиты. — Не хочу я учить латынь! Пускай идёт обратно к своим книгам. Князь Иван сказывал, что от женских нотаций пользы мало, один лишь капризный шум!

У Риты внутри всё вскипело, но вспышка ярости мгновенно уступила место ледяному расчёту. Резко реагировать на слова избалованного ребёнка было никак нельзя. Да, и Лёвенвольде намеренно подставлял её перед Остерманом, пытаясь выставить глупой светской пустышкой. Она сделала глубокий вдох, вскинула подбородок и окинула графа презрительным взглядом, чтобы обозначить пренебрежение. Затем повернулась к Петру, и голос её прозвучал спокойно, весомо.

— Вовсе нет, Пётр Алексеевич. Князь Меншиков прислал меня не ради пустых нотаций. А вам, граф, отвечу без утайки: гибкость ума в Коллегии ценится куда выше, чем лёгкость на ассамблеях. Камергеры должны служить покою двора, а не травить пошлые шутки при наследнике. Поберегите остроты для тех, кто их ценит. А латынь мы учить не станем по сухим догматам. Фортеции из книг дело хорошее, но книга должна быть защитой разума, а не просто блоком на столе.

Остерман у окна едва заметно подался вперёд. Его сухие плечи чуть дрогнули, а бледные губы приоткрылись — не от удивления, а от внезапного профессионального интереса.

Тишину разорвал тихий шорох — вице-канцлер медленно разгладил суконный обшлаг кафтана. Затем сделал короткий шаг вперёд, и его лицо на миг утратило привычную броню педантизма. Взгляд его скользнул с Риты на мальчика.

— Слово княжны Кантемир весомо, — ровно произнёс Остерман по‑русски, убирая из голоса малейшие интонации. — Однако фортеции из латыни строить всё же придётся. Из Парижа и Вены шлют депеши. Наследник обязан понимать дипломатический слог без толмачей. Да и прежние учителя жаловались на твою скуку, Пётр Алексеевич.

Рита мгновенно встрепенулась. За упрямым детским лицом она разглядела ключ к этой сложной партии. Жёсткая система зубрёжки явно душила мальчика, и нужно было предложить Остерману чёткую, бьющую без промаха альтернативу. Она сделала шаг ближе к столу.

— Зубрёжка сухих догматов губит живой ум, барон Андрей Иванович, — спокойно продолжила Рита, глядя прямо на Остермана. — Если великому князю угодна фортификация, то через неё и откроем языки. Заменим монастырские тексты на реальные чертежи и переводы ведомостей. Пусть великий князь, как истинный государь, сам переводит известия о походах, о планах Вобана, о движении полков. Будем строить фортеции на столе, но каждый редут, каждый манёвр оловянных солдат он будет приказывать на латыни или французском. Живое дело рождает интерес, а грамматика уляжется в памяти сама.

Пётр замер. Его капризный взгляд на миг остекленел от неожиданности, а потом вдруг просветлел, как небо после ливня. Пальцы бережно, почти благоговейно опустили солдатика на столешницу. В его глазах вспыхнул тот самый азарт, который взрослые привыкли принимать за непослушание.

— Переводы походов? И про пушки тоже можно? — взволнованно выдохнул мальчик, подавшись всем корпусом к Рите. Его недоверие рассыпалось, сменяясь чистым детским любопытством. — Ваня говорил, что латынь это только для попов, а про инженерное дело мне никто не сказывал!.. Барон, пускай Мария Дмитриевна приносит чертежи! Не хочу я больше читать старые псалмы!

Остерман едва заметно качнул головой. На его бледных щеках прорезались глубокие складки, будто сама мысль о такой дерзости морщила его педантичный разум. Взгляд скользнул по упрямому лицу наследника.

— Подобное новшество требует разбора в Коллегии, — сухо отрезал он и повернулся к Рите. Его лицо мгновенно превратилось в непроницаемую маску. — На сегодня довольно. Великий князь — к пажам. А вы, Мария Дмитриевна, в покои. Ждите решения.

Рита склонилась в реверансе. Стальные обручи, сжимавшие грудь, наконец ослабли — она смогла сделать глубокий вдох. В груди шевельнулось тихое торжество: она не сломалась, не сорвалась, а её мысль хотя бы прозвучала. Развернулась к выходу, старательно пряча эту маленькую победу за ровной спиной.

— Путь до фрейлинского крыла долог, барон, — голос Лёвенвольде прозвучал обманчиво мягко, но в нём отчётливо звенела угроза. — Княжна едва поднялась со смертного одра. Я благоволю проводить её.

Радость мгновенно остыла, как вода на холодном камне. Рита похолодела. Спорить при Остермане было нельзя — сословные рамки требовали покорности. К тому же она и правда ещё не успела запомнить лабиринт дворцовых коридоров, а плутать среди чужой челяди было опасно.

— Благодарю за заботу, граф Лёвенвольде, — ровно ответила она, не поворачивая головы.

Дубовые створки захлопнулись с глухим, тяжёлым стуком, точно отрезали от спасительного света кабинета. Они остались один на один в длинной галерее, тонувшей в густом полумраке. Редкие масляные лампады трепетали на стенах, отбрасывая рваные, пляшущие тени. Воздух здесь был плотным, пах полынью, копотью и прогорклым пушечным салом — этот запах въедался в ноздри, делая каждый вдох горьким.

Рита шла, выпрямив спину, будто по лезвию. Чувствовала, как холод галереи пробирается под ткань платья, стягивая кожу мурашками. Лёвенвольде нагонял лениво, небрежно. Удар его трости о камень отдавался сухим эхом — и это эхо, казалось, нарочно наступало ей на пятки.

От его фигуры веяло опасным цинизмом — перед глазами у Риты плыло зыбкое марево, а к щекам приливал неудержимый румянец. Она больше не пряталась за щит былого высокомерия. Рита осознавала, что в прежней жизни между ними уже в этот вечер мог бы случиться секс. Этот хищник притягивал её до дрожи. Но здесь, под закопчёнными сводами Зимнего дворца, оступаться было нельзя.

Рейнгольд, в отличие от остальных, прекрасно знал истинные замыслы Меншикова. Тот притащил Марию ко двору с одной целью — бросить Кантемиров на съедение старым боярским родам, сделав отставную фаворитку мишенью для отвлечения внимания от собственных сенатских махинаций.

— А вы смелы, княжна, — тихо прервал тишину граф. Он не повернул головы, хмуря брови и глядя в темноту коридора. — Бросить вызов барону на его же поле, прикрываясь чертежами, — это штука сильная. Вот только Александр Данилович знатно просчитался, ежели думает, что Остерман проглотит это и не припомнит вашему молдавскому семейству каждую старую недоимку. Полагаете, светлейший успеет подставить вам плечо, когда Андрей Иванович начнёт затягивать петлю на шее ваших братьев?

Рита заставила себя обернуться на ходу. Ледяные, язвительные слова графа вступили в жестокое противоречие с тем, что она чувствовала каждой клеточкой тела.

— О делах моего семейства, граф, Сенат позаботится без ваших камергерских чяний, — спокойно, но со строгим нажимом отрезала она. — Из чего следует, что усердие ваше подле цесаревича пропадает втуне. Мне всегда казалось другое — кавалерам столь высокого чина надо блюсти покой Верховного совета и интересы умирающей царицы, а не упражняться в дешёвом остроумии при малолетнем ребёнке, как вы это сделали ранее. Оставьте эти кулуарные небылицы для закулисных закоулков двора, сударь. Там им самое место.