Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле (СИ). Страница 20

Маргарита вошла в покои Натальи. Огромная зала была наполнена лёгким хаосом: на резных столиках в беспорядке лежали куски цветного шёлка, кружева и позументные ленты, как следы чьей-то торопливой, живой игры. Но сильнее всего Риту поразила картина у окна.

На широком диване сидели двое. Великая княжна Наталья Алексеевна — старшая сестра цесаревича Петра — казалась хрупкой двенадцатилетней девочкой со строгими, почти взрослыми чертами лица. Её пальцы нервно перебирали край холщовой салфетки, будто пытались найти в ней опору. Рядом с ней, громко и заливисто хохоча, сидела её тётка — шестнадцатилетняя цесаревна Елизавета Петровна, будущая императрица. В этом смехе было столько света, что он почти резал глаза на фоне всей дворцовой тяжести.

Рита на секунду замерла. Её взгляд следователя не отрывался от Елизаветы. Дочь Петра Великого была ослепительно, пугающе цветуща — той самой броской красотой, что подчиняла мужчин. Из-под нарядного венца выбивались густые рыжевато‑золотые кудри, а в карих глазах горел опасный, живой и невероятно честолюбивый огонёк.

В учебниках Елизавету рисовали ленивой красавицей, бредившей балами. Но Рита своим профессиональным чутьём мгновенно разглядела за легкомысленным фасадом мощнейший политический актив.

«Господи, да она же идеальное знамя для будущего. В её жилах — кровь Петра, гвардия её обожает. Если я возьму её доверие сейчас, пока она ещё не у власти… Это мой шанс уцелеть в грядущей клоаке»

Рита сделала шаг вперёд и склонилась в выверенном реверансе, пряча руки в перчатках в складках платья.

Смех Елизаветы оборвался на полуслове — резко, как перерезанная струна. Её карие глаза мгновенно утратили беззаботность. Рита ещё не успела распрямиться после затяжного, импровизированного реверанса, как воздух в зале сгустился, стал тяжёлым, колючим. Никакого радушия здесь не предвиделось.

Елизавета Петровна медленно отложила шёлковую ленту. Её губы скривились в холодном, высокомерном сарказме.

— Погляди‑ка, Наташенька, какая гостья к нам пожаловала без доклада, — лениво протянула цесаревна, и в её голосе, звонком и неожиданно жёстком, зазвенел чистый яд. — Сама молдавская роза со смертного одра поднялась. Мы‑то думали, ты на Миллионной последние рубины оплакиваешь, а ты уже сукно парадное оправила. Неужто матушка‑государыня так щедро тебя одарила, что ты к нам фрейлинские порядки устанавливать пришла? Рановато нос задираешь, Кантемир. При дворе батюшки ты, может, и крутила ассамблеями, да только ныне времена иные.

Рита заставила себя оставаться неподвижной. Каждый мускул требовал ответить, ударить в ответ, но она лишь вжала плечи, удерживая себя в жёсткой раме самоконтроля. Этот сарказм обжигал, царапал эго, но ответ здесь совершенно не требовался.

«Ишь, как жалит, царевна. Защищает величие матери и свою территорию, —Рита сделала медленный, почти незаметный вдох, пальцы под перчаткой неосознанно сжали перстень Кантемира — холодный, твёрдый якорь.— Надо выдержать этот наезд. Если сорвусь — она запрёт передо мной двери навсегда. Пробиться сквозь её спесь — такая же задача, как и сближение с Екатериной. Сила против силы здесь не сработает».

Она плавно перевела взгляд на вторую обитательницу дивана.

Великая княжна Наталья Алексеевна смотрела на неё иначе. Хрупкая, бледная девочка, уставшая от вечного шума интриг и надзора слуг Меншикова, замерла, будто боялась спугнуть момент. В её строгих, умных глазах не было ни капли тёткиной злости. Напротив — робкая, тихая открытость. Наталья медленно протянула ладонь, и её тонкие пальцы наконец выпустили изжёванную холщовую салфетку — словно бросили ненужный щит.

— Мы… мы рады тебе, Мария Дмитриевна, — тихо с достоинством перебила она высокомерный тон Елизаветы. Её голос слегка дрожал от волнения. — Александр Данилович сказывал нам поутру, что ты займёшь смежные покои. Мне отчаянно не хватало умной собеседницы для чтения латыни. Присаживайся к огню, прошу тебя.

Рита внутренне подобралась.

«Ой‑ой…— мелькнуло в голове панической искрой. —А латыни‑то я как раз и не знаю! В моём багаже только французский да английский. Двенадцатилетняя девочка свободно читает древние свитки — вот это я попала. Придётся выкручиваться на ходу».

Тем не менее она уловила этот секундный раскол между тёткой и племянницей с ювелирной точностью. Наталья искала в ней защиту от душной дворцовой жизни — и в этом был её шанс. Первый мост был наведён.

Рита сделала шаг вперёд и опустилась на жёсткий стул у камина. Расправляя складки подола, она повернула голову к насупившейся Елизавете. Голос прозвучал ровно, без дрожи:

— Благодарю за милость, великая княжна, — ответила она Наталье, но взгляд её оставался прикован к цесаревне, ледяной и неподвижный, как лезвие. — А тебе, сударыня цесаревна, скажу без утайки. На Миллионной я оплакивала лишь свою немощь Лихоманка едва не свела меня в могилу. К матушке‑императрице я вчера являлась не ради рубинов и уж тем более не ради прежней фрейлинской спеси. Брак и почести меня более не прельщают. Батюшка мой пред кончиной завещал престолу служить верой и правдой. Потому я здесь по воле князя Меншикова — дабы верной тенью быть при великой княжне и цесаревиче Петре Алексеевиче.

Пауза легла в комнате, как тяжёлый бархат.

— И ежели ум мой покажется тебе, Елизавета Петровна, излишне строгим, так то от заботы о покое этого дома. Мне не нужны салонные сплетни. Мне нужен мир в этих стенах.

Цесаревна не дрогнула — лишь решительно нахмурилась, прищурив глаза. Рита знала: этот первый натиск она выдержала.

Елизавета только успела надменно поджать губы, готовясь выдать новую порцию салонного яда, как тишину залы разорвал резкий, сухой стук в дубовую створку — точно щелчок затвора. Рита невольно вздрогнула от этой внезапной смены ритма.

В покои скользнул невысокий лакей князя Меншикова — торопливо, едва не запутавшись в полах расшитого ливрейного кафтана. Он испуганно согнулся в глубоком поклоне перед цесаревной, но его взгляд был прикован исключительно к Марии Кантемир.

— Княжна Мария Дмитриевна, — пролепетал он, и молодой голос сорвался от волнения. — Александр Данилович Меншиков приказал… Вас немедленно требуют в кабинет великого князя Петра Алексеевича. Велено явиться без промедления.

Паж согнулся в глубоком поклоне перед Елизаветой повторно.

Рита почувствовала, как внутри щёлкает холодный расчёт, времени на передышку не оставалось. Она повернула голову к Наталье и склонилась в реверансе, выдерживая ту самую дворянскую дистанцию, что отсекала любые салонные шпильки.

— Прости, великая княжна. Долг велит мне покинуть твои покои, — произнесла она негромко. — Учёные свитки латыни разберём в следующий час.

Елизавета Петровна лишь презрительно фыркнула ей вслед, но Рита уже не смотрела на неё. Она развернулась и вышла в коридор размеренным шагом, будто не уходила, а отступала на новую позицию.

Кабинет Петра оказался тесным от громоздких ореховых шкафов. Ряды латинских фолиантов высились на полках, как крепостные стены. Воздух был густ от запахов: железистый привкус чернил, свежая олифа, жирный воск сальных свечей, чьё пламя вздрагивало от сквозняка.

Одиннадцатилетний Пётр стоял у длинного стола хмуря лоб. Перед ним на столешнице высилась крепость из тяжёлых книг, вокруг которой он расставлял оловянных солдатиков. В его движениях была упрямая сосредоточенность — будто эта маленькая армия могла удержать весь мир.

В комнате висела напряжённая тишина, подчёркнутая расстановкой мужчин. У окна застыл барон Остерман в скромном тёмно‑сером кафтане, все пуговицы застёгнуты будто броня. Его аскетичное лицо казалось маской, но светлые глаза ловили каждое движение Риты с цепким, расчётливым вниманием.

У плеча царевича лениво опирался на трость граф Лёвенвольде. Тёмные волосы гладко зачёсаны, в прищуре холодный, насмешливый блеск. От него веяло таким ледяным цинизмом, что у Риты к щекам мгновенно прилил жар, а сердце дико заколотилось у самого горла.