Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле (СИ). Страница 12

— Как… не понимаешь? Ты с детства говорила по гречески лучше, чем по русски. Итальянский переняла от батюшки. Ты шутишь со мной, Мария?

— Не шучу. — Рита потянула к себе пачку «Ведомостей» и сенатских докладов. Бумага сухо хрустнула. — Смотри. Я вижу закорючки и иероглифы. Не могу сложить буквы в смысл. Я слепа, Антиох. Заперта в этом доме и не понимаю этого языка.

Она выдохнула — и в этом вздохе было облегчение. Наконец то можно открыто сказать о своей беде, хоть этому надменному мальчишке. Скрывать этот ментальный раскол в одиночку посреди этой болотной сырости было уже невыносимо.

— Выходит, ты ничего не помнишь? — тихо спросил он, ошарашенно глядя на сестру.

В его голосе вместо прежней злости проступило чистое, исследовательское любопытство. — Ни про наши дмитровские земли, ни про мачеху нашу, Анастасию Ивановну? Мы ведь с ней судимся уж который год из-за отцовского наследства. Покойный государь Пётр Алексеевич… выказал ведь своё высочайшее повеление и почти всё батюшкино имущество отписал ей, второй жене. А братья наши, Константин с Матвеем, с этой волей не согласны. Они по судам и Сенатам без устали ходят милости вымаливают, да только долгов накопили больше, чем той земли осталось. Сербан только не участвует в этом. Да что толку деньги он не прочь потратить.

— Ничего не помню, — отрезала Рита, сильнее прижимая пальцы к подлокотнику. Серебряный ободок кольца Кантемира холодил кожу, напоминая о реальности капкана. — Но я точно знаю, что Константин с Матвеем готовы продать меня Меншикову ради этих судов. Мне нужны твои глаза, Антиох. Принеси мне бумаги отца: указы, письма, векселя. Ты ведь умеешь читать эту чёртову скоропись. Переведи мне их на понятный язык. Давай заключим сделку. Ты поможешь мне прозреть, а я… я помогу нам всем не пойти по миру.

Между ними натянулась невидимая струна тайного союза. Антиох долго молчал, упрямо хмурясь. Социальные рамки века требовали пойти и всё рассказать старшим братьям. Но этот новый, холодный ум сестры манил его сильнее латинских книг.

— Ладно, — глухо бросил он. — Принесу. Константин сейчас на конюшнях, Матвея нет. Я заберу шкатулку батюшки из кабинета. Жди меня, Мария.

Юноша резко крутанулся на каблуках и скользнул за дубовую дверь. Рита бессильно откинулась на спинку кресла. Напряжение понемногу отпускало, а на душе впервые за эти дни стало чуточку легче.

Антиох отсутствовал долго. Чтобы не терять времени, она подозвала Акулину. Пора было обустраивать быт.

— Акулина, вели подать завтрак, — распорядилась она. — На две персоны. Сюда, к печи. Да поживее.

Служанка вздрогнула, но спорить не посмела — метнулась прочь, шурша юбками.

Вскоре на складном столике у огня появились блюда. Для Риты — овсяная каша. Для Антиоха — окорок, буженина, калачи и целая миска мочёных яблок с брусникой. Рядом тускло поблёскивал кувшин с холодным квасом и плошка с колотым сахаром. Пахло печёным мясом и горячим изразцом.

Едва слуги скрылись, в комнату вошёл Антиох — уже в строгом кафтане. Он замер у порога, глядя на накрытый стол. В глазах его мешались растерянность и напряжённая гордость, ведь трапеза наедине со старшей сестрой шла вразрез с семейным этикетом.

— Это… зачем, Мария? — глухо спросил он, пряча ладони в обшлага. — Не пристало нам…

— Садись, — перебила Рита. Не грубо, но так, что возражать не хотелось. Она пододвинула к нему блюдо с бужениной. — Ты бледный. Нам предстоит разбор бумаг — силы нужны.

Антиох помедлил лишь миг. Запах еды пересилил гордость. Он аккуратно поставил на край стола тяжёлую отцовскую шкатулку, окованную железом, и опустился на стул напротив.

Они ели молча. Рита заставляла себя глотать кашу — невкусно, но нужно. Антиох взялся за окорок: пальцы двигались ловко, с юношеским аппетитом.

Чуть насытившись, он начал разговор первым. Отломил калач, поднял на сестру тёмные глаза, в которых читался не просто интерес, а страх перед тем, что она могла забыть.

— Скажи мне, Мария… без утайки, — тихо спросил он. — Что ты помнишь из прежней жизни? Неужто лихоманка стёрла абсолютно всё? Лица, имена… батюшку нашего?

Рита опустила серебряную ложку, сохраняя внешнее хладнокровие.

— Помню только рваные, мутные осколки, Антиох, — честно ответила она, глядя прямо в его миндалевидные глаза. — Помню, что у меня была какая-то связь с покойным государем Петром Алексеевичем. Но самого царя, балы и празднества я помню очень смутно. Будто всего этого не было вовсе, или всё это происходило не со мной, а я лишь слышала об этом из чужих, случайных рассказов. Да что там царь… Я братьев наших, Константина с Матвеем, признаться, помню из рук вон плохо. Я даже себя саму сегодня утром в зеркале не признала.

Антиох замер, кусок калача так и остался в руке. Его лицо побледнело, в глазах проступило искреннее беспокойство. Подростковая надменность растаяла.

— Голубушка… Мария, — сорванным шёпотом вымолвил он. На лбу выступили мелкие капли пота. — Да неужто горячка так разум твой повредила? Ежели ты и братьев, и себя забыла, как же нам быть? Константин с Матвеем удумают неладное, ежели увидят, что ты путаешься в именах. Нам нельзя открываться, сестра. Давай я помогу.

Он отставил тарелку, вытер пальцы о салфетку и решительно придвинул к себе тяжёлую шкатулку Дмитрия Кантемира. Железный замок щёлкнул, крышка откинулась. Внутри плотными стопками лежали исписанные листы, векселя Сената, доклады с тяжёлыми печатями. Рита затаила дыхание. Правая бровь дёрнулась, в Рите вспыхнул охотничий азарт.

— Ну что ж, сестра, — тихо, но твёрдо произнёс Антиох, доставая первый пожелтевший свиток. — Давай прозревать. Нам сейчас точно не до бальных воспоминаний. Братья крутят суды с мачехой — бумаги скажут, на чьей мы стороне.

Рита негромко позвала служанок, её тихий голос прозвучал рвано от копившейся усталости. Акулина вместе со второй девкой торопливо убрали остатки трапезы. Как только служанки скрылись за дверью, в спальне снова воцарилась тишина.

Они принялись за бумаги. Антиох методично доставал из недр шкатулки пожелтевшие свитки, доклады и письма под сургучом. Его пальцы, испачканные чернилами, двигались плавно и бережно. Он читал, а Рита жадно ловила каждое слово, выстраивая в голове чёткое досье.

— Гляди, Мария, — Антиох развернул плотный лист. — Это последние известия из Коллегии, что батюшке перед самой кончиной верные люди пересылали. При дворе ныне содом настоящий. Государыня Екатерина Алексеевна совсем занемогла: лекари шепчутся об удушье и водянке. Светлейший князь Меншиков от её постели не отходит ни на шаг. Он Сенатом вертит как хочет, старых бояр гнёт, Верховный тайный совет под себя подмял. Александр Данилович судорожно ищет, как власть удержать, оттого и Марию, дочку свою, прочит в жёны внуку Петра Великого.

Рита хмурила брови, упираясь локтями в подлокотники кресла.

— Постой, Антиох, — тихо прервала она брата, чувствуя, как от напряжения в висках застучала мелкая боль. — А кто против Меншикова стоит? Кто заправляет делами Коллегии? Немец… Остерман, кажется? Каков его статус в этих бумагах?