Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле (СИ). Страница 101

Глава 41. Вселенский подлог

Сербан явился глубокой ночью, когда дворец уже погрузился в глухую, тревожную тишину. Едва он переступил порог спальни, Рита уловила тонкий, едва заметный шлейф знакомого цветочного аромата — точно такие же духи совсем недавно источали кружева Маши Головкиной. Рита недовольно поджала губы, но вслух ничего не сказала, решив не заострять внимание на его личных делах. Сейчас на кону стояло нечто куда более важное.

Брат опустился в кресло у камина, хмуро глядя на догорающие угли. От его недавней расслабленности не осталось и следа. Он по-прежнему был глубоко обижен и зол на Риту за её безумный ночной кутёж с Иваном Долгоруковым и за ту сумасшедшую, принудительную баню, где ему пришлось греметь тазами и терпеть её наглые выходки. Сербан сидел взвинченный, демонстративно не глядя на сестру и всем своим видом показывая презрение к её поведению.

Маргарита сделала глубокий вдох, чувствуя, как внутри всё натягивается, словно струна. Настало время для шага, на который она долго не решалась. Пора было пойти на полную, сокрушительную откровенность. Она подошла ближе, села напротив и, в упор глядя в его тёмные глаза, раздельно спросила:

— Как ты понял, Сербан? Как ты догадался, что я — не твоя сестра? Что во мне живёт совсем другая женщина?

Брат на секунду замер, его брови удивлённо взлетели вверх, а на губах тут же расцвела привычная, ехидная ухмылка. Он вальяжно откинулся на спинку кресла, явно собираясь поломаться и потянуть время.

— О, неужто наша великая фрейлина растеряла свой лоск? — хмыкнул он, лениво рассматривая обшлага кафтана. — С чего бы мне думать, что передо мной чужая девка? Просто Машка знатно поглупела от своих бредней, вот и всё.

— Хватит паясничать, Сербан, — сухо перебила его Рита. — Ты за шкирку вытащил из моей постели фаворита, ты кричал, что я гублю род Кантемиров, но ни разу не упрекнул меня в том, в чём упрекнул бы родной брат. Ты смотришь на меня как на чужую. Говори правду.

Ехидство Сербана мгновенно испарилось. Его лицо посерьёзнело, а в глазах проступила мрачная, тяжёлая сосредоточенность. Никакого страха он не испытывал — гвардеец вообще мало чего боялся в этой жизни, но тайна, которую он хранил, давила на него слишком долго. Он тяжело вздохнул, запустил пальцы в кудри и заговорил без капли прежнего бахвальства:

— Отец перед смертью письмо мне оставил. Лично в руки отдал, тайно, чтобы ни Матвей, ни Константин не прознали.

Рита замерла, её сердце сделало кувырок, а пальцы судорожно сжались.

— Что в нём было? — шёпотом спросила она.

— Наш батюшка, князь Дмитрий, до самого последнего вздоха нёс на душе страшный, чёрный грех, — Сербан горько усмехнулся, утыкаясь взглядом в пол. — Он ведь чувствовал вину перед Марией. Перед той, настоящей Машкой. Это ведь он сам, своей волей, без её малейшего желания привёл девицей к Петру Первому. В прямом смысле слова взял чистую, невинную девчонку и подложил её в постель императора ради великих молдавских надежд и кулуарных раскладов.

Сербан замолчал, и перед глазами Риты словно наяву пронёсся этот жуткий флэшбэк чужого прошлого. Она почти физически почувствовала, как много лет назад настоящая Машка — испуганная, хрупкая княжна — рыдала в подушки, умоляла отца пощадить её, не отдавать грозному царю, у которого руки были по локоть в крови. Но тогда никому до её слёз не было дела. Великий господарь Дмитрий Кантемир остался глух к девичьему горю. А когда Машка забеременела, когда весь двор замер в ожидании нового бастарда, случилась катастрофа. Екатерина Первая и её соглядатаи устроили так, что ребёнок погиб прямо во чреве и Мария разродилась уже мёртвым сыном.

После потери младенца она окончательно сошла с ума от горя. Она часами сидела у окна, невидящим взором глядя на Неву, бесконечно рыдала и раз за разом пыталась наложить на себя руки. Она искала яд, пыталась выброситься с балюстрады, её тело угасало, а разум превратился в разорванные клочья. Только тогда отец в полной мере осознал, что именно он натворил со своей любимой дочерью. Угрызения совести жгли его изнутри, как раскалённое железо. Князь Дмитрий понимал, что её душа заперта в адских, невыносимых муках, и её нужно во что бы то ни стало освободить.

— Батюшка хотел лишь одного — дать Машке покой, — тихо продолжил Сербан, прерывая тишину спальни. — Ему было совершенно наплевать, что станет с её телом дальше. Пускай бы его хоть растерзали, хоть убили на плахе, лишь бы измученная душа Марии ушла на небеса, освободившись от этого земного кошмара. И в Молдавии, незадолго до кончины, отец отыскал жуткую старуху-ведьму. Та пообещала совершить страшный подлог — забрать исстрадавшуюся душу княжны, а вместо неё впустить в её тело душу безвестной, простой служанки.

Брат поднял на неё хмурый, пронизывающий взгляд.

— В письме отец заклинал меня приглядывать за телом Марии, когда подлог свершится. И знаешь... когда ты тогда очнулась, когда сделала первый вдох и заговорила странными, дикими словами, которых никто отродясь на Руси не слыхивал, а потом выяснилось, что ты напрочь забыла нашу письменность и не можешь начертать ни единой буквы — я ведь решил, что ведьма всё исполнила. Я был уверен, что в тело моей сестры вселилась какая-то глупая, неграмотная служанка, девка из трактира.

Сербан сцепил зубы, его желваки яростно заходили под кожей, а в голосе проступила былая, глухая обида.

— Я тебя ненавидел, Машка. Презирал всем сердцем за то, что ты заняла её место, за то, что ты ходишь в её платьях и дышишь вместо неё. Но потом... потом я понял, что наш покойный батюшка в чём-то знатно просчитался.

— Почему? — Маргарита подалась вперёд, ловя каждое его слово.

— Да потому что никакая ты не неграмотная служанка, — Сербан зло и горько усмехнулся, качая головой. — Ты оказалась невероятно умна. Куда умнее многих мужчин, что нынче заседают в Коллегиях. Ты заговорила и принялась писать на таких чудных, иных языках, которых не знал ни один толмач в Академии. И самое главное — ты откуда-то чётко, до единой детали знаешь такие государственные тайны и вещи, о которых ведают лишь единицы среди самых могучих властьимущих мужчин этого двора. Ты вертишь пажами, ты выстроила свой контур вокруг цесаревича, и ты... ты заставила меня подчиняться.

Рита сидела в полном обалдении, её мозг буквально взрывался от этого признания. Так вот какая мистическая, трагическая правда скрывалась за её появлением в этом теле! Дмитрий Кантемир спасал свою дочь от безумия, а Сербан всё это время жил с осознанием того, что его сестра мертва, а её оболочку делит странная, пугающая гостья.

— Я до сих пор злюсь на тебя за Ивана, — хмуро бросил Сербан, поднимаясь со своего места и поправляя наброшенный на плечо кафтан. — Ты ведешь себя как безумная девка, подставляя нас под монастырь. Но твоя дикая, непонятная сила и твой ум до сих пор удерживают наш дом и нашу семью на плаву. Так что изволь свою интригу плести дальше, коли взялась. А я... я побуду твоим гвардейцем, раз уж так предрешено.

Но Сербан не ушёл. Он замер у самой двери, положив ладонь на тяжёлую кованую ручку, а затем медленно обернулся. Его тёмные глаза, в которых всё ещё горела обида, теперь сузились от любопытства. Секрет, оставленный покойным отцом, обрёл слишком пугающие, невероятные очертания. Брат сделал два шага назад, возвращаясь к столу, и тихо спросил:

— Раз уж мы сорвали маски... Скажи, кем ты была до того, как ведьма впустила тебя в это тело? Из какой ты земли, что знаешь тайны, недоступные Коллегиям? Кто ты на самом деле?

Рита посмотрела на его взволнованное, хмурое лицо и поняла, что скрывать очевидное больше нет смысла. Этот парень только что вывернул перед ней наизнанку всю трагическую историю их рода, и он имел право на честность. Вдаваться в долгие, путаные подробности своей прежней жизни, рассказывать про журналистику, репортажи, интернет и суету мегаполисов она не стала — в его барочной голове это всё равно рассыпалось бы безумным бредом.