Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле (СИ). Страница 100

При упоминании Сербана Маша явственно изменилась в лице, её надменность пошатнулась, а в глазах плеснула горькая девичья обида.

— Вы думаете, он вас замуж позовёт, Машенька? — улыбнулась Рита ей в лицо. — Какая глупость. Вы заигрались в версальские романы. В нашем суровом веке замуж берут девиц чистых и непорочных, из которых выходят почтенные матери семейств. А такими, как вы — легкомысленными болтушками, готовыми распускать корсеты при первом карауле, — кавалеры вроде моего брата только играют. Развлекаются в темноте спальни, пока шнуровка поддаётся.

Головкина от этих безжалостных слов густо, покраснела, на её глаза набежали злые слёзы унижения. Вся её фрейлинская маска разлетелась в щепки.

— Извольте раз и навсегда закрыть свой рот в присутствии Натальи Алексеевны, — подвела итог Рита, делая полшага назад. — Пусть Саша Меншиков останется заботой великой княжны, а вы займитесь своими нарядами. С этого дня вы не смотрите в нашу сторону и молчите. Иначе я сама сделаю так, что Сербан больше никогда не переступит порог ваших покоев, а ваш батюшка-канцлер узнает, отчего у его дочери губы искусаны после куртага. Всё поняли, графиня?

Маша, давясь беззвучными слезами, судорожно кивнула и, подобрав юбки, пулей бросилась прочь по тёмному коридору.

Маргарита проводила её взглядом, но не успела она сделать и вдоха, как в тишине пустой галереи раздались медленные, издевательские хлопки. Из глубокой тени оконной ниши плавно вышел Рейнгольд Лёвенвольде. Граф был в безупречном тёмном камзоле, а на его лице застыла ядовитая ухмылка. Он слышал весь разговор до последнего слова.

— Какая сочная, захватывающая отповедь, княжна Мария Дмитриевна, — со шквалом сарказма протянул Рейнгольд, подходя ближе и опираясь на набалдашник трости. В его серо-голубых глазах плясал опасный огонь. — Из вас вышел бы отменный судья Тайной канцелярии. Так безжалостно разложить по полочкам грехи бедной девочки... И про непорочность, и про монастырские игры. Неужто вы так яростно печётесь о морали двора? Или это просто... зависть женщины, чья собственная шнуровка нынче ночью поддалась куда более удачливому кавалеру?

Внутри у Риты всё перевернулось, сердце дико заходилось от его близости, но она упрямо удержала маску ледяного презрения. Она смерила камергера уничтожающим взглядом и колко ответила:

— Моя мораль — это не ваша забота, граф. И уж точно не постельной игрушке двора судить о моих ночах. Вы изволите шпионить за фрейлинами в тёмных переходах, потому что в малых покоях государыни вам больше не доверяют столь важные государственные секреты? Как прискорбно. Видно, ваш кулуарный вес тает быстрее мартовского снега, раз вы опустились до подслушивания девичьих сплетен.

Лёвенвольде от такой наглости мгновенно изменился в лице, его желваки яростно заходили под кожей, а пальцы до белизны суставов сжали трость.

— Вы переходите границы, Мария, — процедил он сквозь зубы, делая к ней опасный шаг. — Не забывайте, с кем говорите. Одна моя депеша Остерману — и ваш салон на Миллионной прекратит существование.

— Пишите депеши, граф, пугайте ими пажей, — с ядовитой улыбкой оборвала его Рита, упрямо вскидывая подбородок и глядя ему прямо в глаза. — Мой брат Сербан нынче отлично дежурит, и Меншиков весьма доволен нашей гвардейской верностью. А вот что напишет Александр Данилович, если узнает, о чём немецкий камергер тайно шепчется по углам с дочерью канцлера Головкина — это большой вопрос. Извольте уступить дорогу. Мне пора к великой княжне.

Она круто развернулась, взметнув полы синего платья и стремительно пошла прочь по галерее, чувствуя, как спину заново прожигает его раскалённый, полный бессильной ярости взгляд.

Рита едва перешагнула порог своих покоев и с глухим стуком прижалась спиной к дубовой двери. Сердце колотилось у самого горла частыми, рваными ударами, а пальцы предательски, мелко дрожали после словесной дуэли с Рейнгольдом. Но в груди, вытесняя секундный испуг, уже закручивался вихрь невыносимой боли и жгучей девичьей обиды.

«Надо оставить всё это, — приказала она себе, выравнивая. — Оставить и забыть про этого проклятого графа. На маски и тайные слёзы времени нет».

Она решительно подошла к лакированному бюро и села за письма Карлу и Лизе. Дипломатический расклад вокруг голштинского принца прекращать нельзя — нужно срочно подбросить дров в костёр их скованного, но явного взаимного интереса, чтобы Остерман и Меншиков не успели перехватить инициативу. Пальцы быстро замелькали над плотной бумагой, выводя новые, полные версальской страсти французские периоды.

В комнату бесшумно вошла Акулина, неся на серебряном подносе запечатанный конверт со знакомым сургучным оттиском.

— Извольте взять, матушка княжна, — тихо обронила служанка. — Лакей от ваших братьев, Матвея и Константина, только что с Миллионной доставил. Срочное.

Рита сломала печать, развернула лист, и её взор приковало к ровным строчкам. Младшие братья, которые после смерти отца пытались главенствовать в роду, сухо извещали, что в понедельник ей надлежит немедля явиться на Миллионную на официальные смотрины — в усадьбу Кантемиров лично приедет знатный, богатый жених.

Рита вскочила с кресла, едва не опрокинув чернильницу. Брак?! Это что ещё за новые, дурацкие игры братьев за её спиной?! Из своего будущего, по учебникам и архивным материалам, она чётко помнила: настоящая Мария Кантемир никогда в жизни не состояла в браке. Она прожила свой век в гордом одиночестве и умерла в преклонных летах, пережив всех своих братьев до единого. Исторический ход событий трещал по швам.

Не теряя ни секунды, Рита выхватила чистый лист и лихорадочно черкнула короткую записку Сербану, требуя от него немедля явиться к ней.

Едва Акулина унесла бумагу, в двери снова осторожно постучали. Комнатный лакей протянул Рите маленькую, туго свёрнутую записку. Писал Иван Долгоруков. Стоило ей развернуть клочок, как в глаза бросились пылкие, лихорадочные юношеские нежности, клятвы в вечной любви и напоминания о сумасшедшем жаре их предрассветной бани. Рита всё ещё слишком живо помнила свою собственную горячую реакцию на его ночные ласки, поэтому лишь чуть-чуть поморщилась от растерянности перед этой неудержимой лавиной чувств. Этот влюблённый мальчишка со своей страстью становился опасен, но у неё к Ивану прямо сейчас появилось несколько важных просьб.

Она сильно скучала по Марфе, которая так нравилась Рите своей детской непосредственностью. Ведь это именно Марфа ласково и забавно именовала Риту ведьмой. При этом так доверчиво слушая её и воспринимая чуть ли не повелительницей колдовских дел.

Рита хотела вернуть Марфу во фрейлинское крыло вовсе не ради дворцовых подковёрных интриг, а от простого, чистого дружеского расположения. Ей искренне хотелось, чтобы эта одинокая в таком огромном, хищном клане девочка наконец почувствовала тепло. Старшие Долгоруковы упрямо не пускали Марфу к Наталье Алексеевне, якобы по причине её малых лет и необходимости усердного обучения грамоте в усадьбе. Рита понимала, что просить об этом цесаревича Петра бесполезно, да и она сама могла бы к нему обратиться при нужде. А вот Иван вполне мог надавить на своих суровых домашних, чтобы те смягчились.

Она быстро набросала Ивану ответ, требуя уговорить отца и старших родичей позволить Марфе регулярно посещать чаепития великой княжны Натальи Алексеевны во фрейлинском корпусе, либо под предлогом дамских чтений, что несомненно посодействует обогащению её ума, научит построению речи и формированию багажа знаний.

А в самом конце письма Маргарита выставила фавориту жёсткое, условие: отныне вся их личная переписка должна вестись исключительно на безупречном французском языке — якобы ради строжайшей тайны от соглядатаев Меншикова. Рита весело, лукаво хмыкнула, запечатывая конверт. Она прекрасно знала, что наглый и вспыльчивый гвардеец во французской словесности не смыслит почти ничего. Это означало лишь одно: Ивану теперь придётся сцепить зубы и усердно учить язык, а значит, он как минимум на несколько недель замолчит и не будет донимать её своими любовными письмами, давая ей драгоценное время во всём разобраться.